— Это кому как. Ты ведь тоже заметил, что Мила мила́.
— Мила́ — еще не значит, что я люблю ее.
— А меня?
Напористость Зои начинала раздражать меня.
— Ну, знаешь, у меня пол-Москвы знакомых, с которыми самые теплые дружеские отношения. И если ты будешь все принимать так близко к сердцу, то лучше уж… — я хотел сказать «расстаться», но язык не повернулся.
А Зоя, словно почувствовав, что вот-вот сорвется у меня с языка это роковое для нас слово правды, судорожно стиснула обеими руками мой локоть, попридержала, чуть заступив дорогу, и, глядя мне в глаза с обезоруживающей открытостью, сказала предельно сдержанно, но с той ноткой непреклонной решимости, с которой обратилась в пещерах к бывшему лаврскому библиотекарю и которая предрешила нашу неожиданную экскурсию:
— Леня, не сердись на меня, пожалуйста. Пойдем писать рецензию…
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой…
Да не столько на тебя я сержусь, сколько на самого себя — добром ведь этот визит не кончится, — в сердцах подумалось мне. — Знает ли она, на что идет? А может, знает. Может, она и впрямь влюбилась. Но мне-то зачем впутываться в эту историю? Ну так и остановись. Еще не поздно. Прояви хоть раз в жизни мужскую твердость… Ха, как в том школьных лет фильме «Нет мира под оливами», что ли? Фу, безвольный слюнтяй, тряпка!.. Да, были люди в наше время… Эх, старче, не пошла, видно, впрок твоя назидательная лекция о преодолении человеческих слабостей. А ведь все вроде случаи жизни были предусмотрены в твоем морально-этическом кодексе…»
И опять встало перед глазами подземное лаврское поселение… Почему-то самым впечатляющим из всех наших встреч с Зоей для меня так и осталось таинственное путешествие по пещерам. Оно накрепко врезалось в память из-за своей неожиданности и еще потому, что в нем открылся неизвестный для меня мир; наконец, оно застряло в сознании вместе с потоком новой информации, которую походя выплеснул на нас старик.
И вот теперь это путешествие преследовало меня немым укором за все расширяющееся двурушничество и лживые посулы. Тогда — при первой нашей встрече — все было естественно и непринужденно, ничто ни к чему не обязывало нас друг перед другом. Теперь свидания с Зоей становились для меня натужными и черезсильными — вроде тяжкого оброка. Я невольно вспоминал назидательные истории старика, и в голове сверчком начинало стрекотать крылатое присловье: «Сказка — ложь, но в ней намек, добрым молодцам урок», — но урока не получалось.
Особенно остро чувствовал я это сейчас, когда мы, тенью промелькнув в вестибюле, поднялись на этаж и шли сияющим проспектом гостиничного коридора, по обе стороны которого внушительно поблескивали латунной скобянкой двери комфортабельных номеров ультрасовременного столичного отеля.
…И снова всплыл передо мной узкий мрачный лабиринт загроможденного колодами саркофагов подземного хода, малюсенькие чуть подсвеченные двери и оконца келий. И в этой полусказочной таинственности слышится глуховатый голос нашего Вергилия:
— Здесь покоятся мощи преподобномученика Кукши и преподобного Пимена. Кукша был вятич, он подвизался в Печерской обители в конце одиннадцатого века, когда многие поселения вятичей еще исповедовали язычество. Кукша отправился в их землю и многих крестил. Проповедуя Евангелие, он творил чудеса… Но злонамеренные язычники схватили Кукшу вместе с его учеником Никоном и после многих истязаний убили. В один день со святым Кукшею скончался преподобный Пимен, прозванный Постником за свою смиренную и постническую жизнь. В день убиения Кукши, происшедшего на далеком расстоянии от Киева, святой Пимен воскликнул среди церкви: «Брат наш Кукша убит!» И сам скончался. Было это в 1118 году.
Вслушиваясь в эти истории, я невольно вспомнил пушкинский отзыв о печерских святых.
— А вы знаете, — сказал я, когда мы направились к очередному саркофагу, — Пушкин в одном из писем Плетневу заметил, что «преданья русские не уступают в своей фантастической поэзии преданьям ирландским и германским. Посоветуй ему — то есть Жуковскому — читать Четь-Минеи, особенно легенды о киевских чудотворцах, прелесть простоты и вымысла…» По-моему, это очень точно подмечено.
Старик остановился, пристально взглянул на меня, словно испытывая, с подковыркой я говорю или от чистого сердца, а потом, вздохнув, заговорил:
