— В общем, от души порезвился Соболев! — перебила Мишу Олеся. — А тот не понимает, что идет травля, и спрашивает: «А на кого мне сослаться в своем иске? Как ваша фамилия?» Я отвечаю: «Заслуженный художник Михаил Соболев». А Мишуля добавляет: «А это руководитель секции Ольга Васильева». Он все подробнейше записал, поблагодарил, хотел еще что-то сказать, но тут Соболев расшаркался — извините, мол, мы спешим, очень приятно было познакомиться…
— Отлично подурачили! Ну что ж, еще по одной — за чудеса природы! — подытожил я рассказ Олеси.
Выпили водочки, запили кваском — и тут я вспомнил, что мне нужно еще звонить в редакцию, и Миле, и Тане. Сославшись на переговоры с газетой, отправился я в свой номер. По пути встретился с только что приехавшим в Киев Федей Крохиным и поначалу не придал никакого значения его пустопорожнему трепу… В редакции выяснилось, что мой соавтор отказался делать материал о спектакле, и я попросил ответсекретаря предупредить в театре о моем визите. Потом позвонил Миле, и мы договорились встретиться минут за двадцать до начала спектакля. Танечке я поведал, какую авантюру затеял с билетами.
— Из-за этого пришлось обегать чуть ли не полдюжины редакций… Потом был на выставке. Кстати, в Киев приехал мой друг художник Миша Соболев — обязательно познакомлю тебя с ним. А еще как снег на голову свалилось из Москвы начальство…
— Ну, я чувствую, ты закрутился.
— Да, малость прижало… Ну ладно, золотко, я побежал. После спектакля позвоню.
Когда вернулся в ресторан, наши уже завершали трапезу. Моя стерляжья уха безнадежно остыла, рядом стояла налитая рюмка водки и тарелка с сиротливыми нежеланными мазуриками. Фужер с остававшимся в нем квасом был пуст. Не заметил я и заказанного мною мяса в горшочке.
— А где тушеное мясо? — воскликнул я с деланной обидой, прерывая взволнованную речь Зои, по-видимому что-то доказывавшей Соболеву. — Я заказывал мясо, а не эти жалкие мазурики.
— Не вопи! — так же в шутку прикрикнула Олеся. — Вон твое мясо, я прикрыла его, чтобы не остыло, — она приподняла салфетку, и над горшочком заклубился пряный мясной аромат.
— Вот это другое дело! Не то что какие-то чумазики…
— Мазурики! — настойчиво перебила Олеся. — Вкусно, питательно, экзотично! Верно, Соболев, скажи?
— Да ну, чушь какая-то, — не поддержал ее Миша.
— Ну это ты, братец, заелся, — не сдавалась Олеся.
— Наоборот, остался голодным…
— Что? Правда? Может, еще что-нибудь заказать? Ты ведь с дороги, — забеспокоилась Олеся.
— Конечно, — воспользовался я заминкой в наступательном тоне Олеси. — Разве можно накормить здорового мужика этими фитюльками?.. Возьми-ка, Мишуля, мясца али осетринку на вертеле, оно ить сподручней для нашего желудка, — я начинал кривляться под «русскую клюкву», совсем не зная того, о чем шел разговор до меня.
— А пожалуй, — согласился Миша.
— Ты знаешь, — вдруг обратилась ко мне Зоя, — мы тут немного поспорили. Михаил Александрович совсем не признает в нашем искусстве декоративную орнаменталистику.
— Ну, я не знаю… Мне думается, что в явном виде, как прием, она конечно же изжила себя, — начал рассуждать я. — Одно дело, когда «мирискусники» делали свои стилизации под восемнадцатый век, — это понятно. Да и то там из пяти работ, может быть, одна оказывалась органичной и удачной… Ну а в современную живопись это уж и подавно за уши притянуто. Я что-то не припомню даже никого из художников…
— Да ты ведь не знаешь украинского искусства, — перебила меня Зоя.
— А-а! Вы об украинском искусстве говорите? Тогда я пас.
— При чем здесь — украинское или русское? — заговорил Миша. — Чем она, эта живопись, так уж особенно отличается-то?
— Но у нас своя традиция — древняя, народная, — возражала Зоя.
— У всех народов есть свои древние традиции… Но кто из современных русских художников стал бы сейчас работать в манере Андрея Рублева или Феофана Грека? Это уже не искусство, а искусственная реанимация, подражательство, нелепость…
— Да нет же, я имею в виду не слепое копирование приемов, а именно традицию национального духа… Ну, что ли, общие принципы, сложившиеся еще в древности.
— Тогда возьмите еще более глубокую древность, когда декор был предельно упрощен и носил не столько украшательский, сколько утилитарный характер, — нашелся Миша.
— Ты же сама говорила, — поддержал его я, — что ничего не воспринимаешь в архитектуре так близко, как двенадцатый век. Вот тебе, пожалуйста, строгая величественная простота почти без орнаменталистики.
— Я — это другое дело. Мне действительно ближе более лаконичные формы… Но ведь мы говорим об украинском искусстве в целом и о направлении его сегодняшнего поиска.
— Да какой это поиск? Это переживание старого. Нужно преодолевать национальную ограниченность, а не абсолютизировать ее. — И Миша стал перебирать одного за другим украинских художников и говорить об их работах.
