— Видите ли, жития святых можно рассматривать по-разному. Литератор воспринимает их как художественную гиперболизацию. И это вполне справедливо. А вот историк Ключевский защитил магистерскую диссертацию «Древнерусские жития святых как исторический источник». И это также является бесспорным фактом. Однако Ключевский в своем исследовании пошел дальше этой узкой темы. Он считал, что жития могут быть отнесены к художественно назидательным произведениям, форма которых рассчитана на то впечатление, какого не может произвести само по себе его содержание. По свойству этого впечатления литературные произведения бывают двоякого рода: одни действуют на воображение и эстетическое чувство, другие — на чувство нравственное и волю. Первого рода произведения принято называть поэтическими, вторые — ораторскими. Жития принадлежат к произведениям ораторским. Житие рассматривает жизнь благочестивого человека, память которого церковь чтит особым празднеством. Значит, по своему содержанию житие является церковно-историческим преданием. Но церковь — не историческая аудитория. И для нее научная любознательность без практического нравственного приложения есть праздное любопытство, не более…
— Однако нравственные критерии подвижны и воспринимаются прежде всего в историческом контексте. Поэтому то, что сегодня актуально и злободневно, завтра может восприниматься как наивный анахронизм, — дипломатично заметил я, подразумевая, что никого, мол, не удивишь сегодня этими простодушными средневековыми подвигами.
— Извините, в жизни всегда были, есть и будут абсолютные духовные ценности, преступить которые — значит поступить безнравственно. Или современный человек уже достиг в своей жизни, так сказать, вселенской гармонии? Или изжиты в нашем быту все людские слабости и пороки?.. Разумеется, культурный ценз человека неизмеримо вырос, но согласитесь, что с развитием сознания углубились ухищрения в нарушении норм морали: сама по себе модель греха как бы обрела бо́льшую многогранность, возникли своеобразные лазейки для самооправдания своих поступков. Именно этим нравственным ухищрениям и противостоят своей вневременной универсальностью догматы православия… Возьмите хотя бы десять заповедей. Разве потеряли они свою актуальность в более широком истолковании?.. «Аз есмь Господь Бог твой, да не будут тебе бози инии, разве Мене» — то есть служи одному богу и не двуличничай; «Не сотвори себе кумира…» — то есть не раболепствуй; «Не возмеши имене Господа твоего всуе» — то есть не суесловь попусту о великом и святом; «Помни день субботний… шесть дней делай…» — то есть в рабочие дни не увиливай от дела. Я уж не говорю об остальных шести заповедях — наставлениях для нашей повседневной жизни: «Чти отца своего и матерь свою…», «Не убий», «Не прелюбо сотвори…», «Не укради», «Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна», «Не пожелай жены искреннего твоего, не пожелай дому ближнего твоего…» Все эти очевидные истины христианства — суть постулаты вневременные…
— Если в христианстве все так уж незыблемо и определенно на веки вечные, то, стало быть, религия — это не конкретно-историческая форма общественного сознания, как мы привыкли считать, а нечто окостенелое, мертвенное, — снова ввернул я, делая уже вполне откровенный выпад.
— Отнюдь нет, — спокойно возразил старик. — Действительно, богословие содержит в себе вечные и неизменные истины — истины Божественного Откровения. И всякое изменение их по существу — есть ложь, преступление против Правды Божией, ересь. Однако Божественное Откровение, имея определенное содержание, подлежащее усвоению разумом, усвояется не абстрактной личностью, а личностью конкретной, живущей в соответствующем историческом окружении. Множество фактов влияет на то, как человек воспринимает Божественное Откровение. Эти факты, преломляясь в сознании человека, образуют некий психологический и историко-культурный фон, на котором происходит усвоение Божественных истин. Богословие и призвано к тому, чтобы в конкретных исторических условиях способствовать усвоению вечного и неизменного Откровения каждым стремящимся к тому человеком… Иными словами, вечные догматы христианства — и, в частности, православия — во все времена имели конечной целью их практическое приложение к конкретному бытию и делам человеческим. «Вера без дел мертва есть», — сказано у апостола Иакова…
Старик жестко отчеканил эту фразу, хотел еще что-то сказать, но потом, видимо, раздумал и уже с подобревшим лицом спросил:
— Ну что — пойдемте дальше?
— Да, пожалуйста, если можно, — попросила Зоя.
Около саркофага, к которому мы направились, лежал довольно увесистый, отшлифованный временем камень.
— Что это? — не удержавшись, спросил я.
