— Святость — это посмертное продолжение духовного подвига человека, который умственно был выше своей среды, был благ, утешен, мудр, обладал особым могуществом в слове и всем своим существом производил впечатление рачительного садовника в великом вертограде — в мире, в жизни, в человечестве. Умер сей человек и похоронен бренно. Но не умер его образ в сердцах признательных братьев. Из поколения в поколение витает бархатная птица — нежная печаль об утрате… Не всегда мощи сохраняются в виде целостной мумии, как большинство печерских угодников. Кстати говоря, в народном представлении понятие мощей никогда не связывается с тремя-четырьмя пудами мяса, не сгнившего в могиле. Между прочим, об этом в свое время писал Николай Клюев в статье «Самоцветная кровь». И хотя трактовка святых мощей у него не без налета хлыстовства, но он верно подметил, что дело не в мясе, а в той весточке «оттуда» — из-за порога могилы. Народ умеет чтить своего героя, поклоняясь частице его посоха, фаланге его перста, ибо даже в самых малых толиках заключена великая нравственная сила — «мощь», созданная верой и убеждением. Мощи особо чтимых святых угодников в частицах разносятся по свету и дарят людям душевные исцеления, если они с верой и надеждой уповают на спасение… Например, в Киево-Печерской лавре находилась частица святых мощей апостола Матфея, а в московском Успенском соборе — кисть правой руки апостола Андрея Первозванного.
— А я вот читал, — неожиданно вырвалось у меня, — что при вскрытии мощей в саркофагах не раз обнаруживали стружки, гвозди, воск — ну и тому подобное, завернутое в бинты и пелены.
— И это верно, и это символы мощи духовной: стружки и гвозди — это знак труда и страстей Христовых, воск — обозначение чистой плоти, а пелены — символ тайны. Важна вера и убежденность, а не вещественные доказательства. Это уже мирское.
— Скажите, пожалуйста, а всегда ли до сознания верующих с полной определенностью доводится, что представляют из себя мощи того или другого святого? — спросила Зоя.
— Нет, не всегда. Приобщение к святыне — это духовное таинство, недоступное чувственному опыту… Хотя, с другой стороны, факт нетленности мощей, как правило, почти всегда оговаривается в житиях. Может быть, правда, не с той определенностью, с какой желали бы этого материалисты, — с чуть заметной усмешкой заметил старик. — Но во всяком случае явная фальсификация состояния мощей никогда не поощрялась ни церковью, ни общественным мнением. В летописи, например, есть любопытное замечание по поводу того, как Пахомий — один из крупнейших русских агиографов — составлял свое слово о перенесении мощей митрополита Петра. В 1472 году при перестройке московского Успенского собора открыли и должны были переместить погребения митрополитов — среди них и пострадавший от пожара гроб митрополита Петра. Летописец мрачно говорит о Пахомии: «А в слове том написа, яко в теле обрели чюдотворца, неверия ради людского, занеже кой толко не в теле лежит, тот у них не свят, а того не помянут, яко кости наги источают исцеление…»
— Это как раз то, что вы говорили в связи со статьей Николая Клюева, — поддакнул я.
— Следует еще добавить, — пропуская мимо ушей мое замечание, продолжал старик, — что обретение мощей в подавляющем большинстве случаев совершается публично, в присутствии прихожан. Так, например, при освидетельствовании мощей благоверной княгини Анны Кашинской — жены великого князя тверского Михаила Ярославича — были установлены следы тления на лице и на ступнях ног. Об этом недвусмысленно говорится в житии.
— А я слышал, что Анна Кашинская была деканонизирована, — не удержался я блеснуть своей осведомленностью.
— Да, это было во времена патриарха Никона. В первом ее житии, составленном при благочестивом царе Алексее Михайловиче, было отмечено, что правая рука святой лежит на груди «согбена яко благословляющая». Но впоследствии никонианцы обратили внимание, что рука эта сложена в двоеперстное крестное знамение, из-за которого шла ожесточенная борьба со сторонниками так называемого старого благочестия, или старообрядцами. Никон постановил: «Гроб с телом благоверной княгини запечатать, за святую ее не почитать, образов ее не писать, церквей в честь ее не ставить». Так продолжалось до 1909 года, когда произошло второе прославление святой при громадном стечении народа и в присутствии царственных особ.
— Скажите, а почему же Пахомий допустил такую подтасовку в житии митрополита Петра? Или он был недостаточно осведомлен? — спросила Зоя, видимо разделяя укоризну летописца по отношению к «крупнейшему русскому агиографу».
