Впервые Тейт всерьез подрался, когда был еще ребенком. Началось все с порванной юбки директрисы приюта, за которую он неудачно ухватился, пока гнался за кем-то по коридору. До того случая он ни разу не лез к лавочникам – детям, которых на попечение государства отдали временно, пока их семьи решали финансовые или иные трудности. В приюте таких было всего семеро. Лавочниками их называли потому, что к ним, в отличие от остальных, иногда приходили родственники – как правило, с подарками. Новой одеждой, игрушками и домашней едой. Все эти трофеи у лавочников обычно отбирали. Тейт этого не делал, хотя был крупнее и сильнее многих. А может, именно поэтому – он считал, что унизит себя, шпыняя мелочь. Но из-за юбки взбесившаяся директриса на три дня отлучила его от столовой, и так уж вышло, что первые два дня Тейт из принципа вытерпел, а на третий один из лавочников отпустил в его адрес паскудную шуточку, и Тейт выбил ему зубы, заодно отвоевав себе обед. Корил ли он себя тогда за то, что сделал? Едва ли. Он был слишком голоден и зол, чтобы думать о чем-то еще.
Вскоре после той истории общение на кулаках стало для Тейта обыденным делом. А годы спустя, когда его особенность перестала быть секретом и он попал в приемную семью, – единственным способом сохранять трезвость рассудка. Сами по себе драки не приносили Тейту удовольствия. Скорее отвращали. Но именно в этом отвращении и крылось что-то высвобождающее – нанося удары, Тейт наблюдал, как в искаженных болью лицах случайных людей воплощается вся суть его беспросветной, уродливой жизни. Находя в себе силы посмотреть на нее без прикрас, он испытывал облегчение и думал, что так будет всегда. Но он ошибся. Что-то изменилось с тех пор, как он шагнул в неизвестность, оставив Бенджамина лежать одного там, на дороге. С того самого момента, как Тейт стал хозяином самому себе, лица людей, познававших силу его кулаков, перестали сливаться для него в единое пятно и обрели индивидуальные краски. Тейт больше не видел в них отражения той уродливой жизни, которая осталась в прошлом. Он видел лишь свое собственное уродство.
Тейт не переставал думать об этом, пока на автопилоте шел за Люком. Тот, с его внушительным носом, копной угольно-черных волос и длинным пальто, полы которого раздувал неугомонный ветер, напоминал коршуна. Люк не пытался завести разговор, и Тейт был этому рад. Угрюмо глядя себе под ноги, он потерялся в своих мыслях настолько, что даже не заметил, как полчаса спустя оказался на блошином рынке. Только когда запахло жареными каштанами, ощущение дежавю настигло Тейта. Он поднял голову, и его сердце замерло. Взгляд забегал по палаткам и открытым прилавкам с горами сваленного на них барахла. В отличие от Винни, Тейт не мог похвастаться хорошей интуицией. Но в этот раз плохое предчувствие осенним холодом пробралось ему под кожу, и он понял, что не ошибся, когда впереди показался знакомый тент, занавешенный коврами, с шаткими башенками из глиняных горшков по бокам от входа. Именно к нему уверенно направился Люк.
– Добро пожаловать к нашему огоньку! – с преувеличенной любезностью пропел Джейсон.
Он сидел на горе обтянутых скотчем коробок в углу тента, как статуя белобрысого божка на постаменте, и поигрывал своей любимой игрушкой – перочинным ножиком с резной рукоятью. Вид у него был такой благостный, будто он только что этим ножиком воспользовался. Тейт обеспокоенно посмотрел на Алму, ожидая найти на ее лице следы побоев, но их не было. Впрочем, ничего необычного: свои руки Джейсон предпочитал не марать, тем более что одна из них все еще не зажила после перелома. Но Алма была напугана. Хотя спину она держала прямо, ее глаза были словно затуманены, губы сомкнуты в тонкую линию, а крылья носа подрагивали и широко раздувались при каждом вдохе.
Когда Тейт шагнул под навес, торговка, бросив на него изумленный взгляд, часто заморгала, будто надеясь прогнать видение. У Тейта отчего-то засаднило в груди. Он отвернулся с чувством, что его обезоружили и вытолкнули на арену к противнику, с которым он не был готов сразиться один на один.
– А мы тут как раз болтали о нашем любимом должнике, – продолжил Джейсон тем же елейным голосом. – Но что-то никак не придем к взаимопониманию. Похоже, плоховато у меня с аргументами, – он демонстративно почесал гипс, по-детски исписанный пожеланиями скорейшего выздоровления. – Может, вы будете более убедительными?
Пройдя вглубь палатки, Люк склонился над Алмой и приподнял неоконченное вязание, лежащее у нее на коленях.
– Симпатично. Племяннику вяжешь?
– Нет.
– А может, пропустим эту часть, где ты нам нагло врешь? Кому от этого какая польза? – Люк улыбнулся, источая обманчивое дружелюбие. – Все равно он от нас никуда не денется. Зачем зря трепать нервы себе и другим?
– Я не знаю, где он, – тихо, но уверенно проговорила Алма. – Тито не связывался со мной уже несколько месяцев.
– Так давай мы сами с ним свяжемся. Позвони ему.
– У меня нет его номера.