Солнце давно зашло за горизонт, когда Винни, направляясь к дому, свернул в Сквозной переулок. День закончился слишком быстро, и вместе с ним – дела, на которые можно было отвлечься. Несмотря на погоду, Винни согласился сразу на две ранее перенесенные встречи. Зашел к знакомому, уверявшему, что в его доме завелся полтергейст, и после недолгих поисков обнаружил прятавшегося в подвале перепуганного енота. Впарил одному из постоянных клиентов вазу, которая подстраивалась под новый букет, меняя цвет и форму – часа два пришлось потратить на демонстрацию и торг, но Винни был только рад чем-то себя занять. Он как мог старался концентрироваться на насущном и не думать об Агнес. Не слышать ее голос, продолжающий назойливо звучать у него в голове.
С самого утра стая бездомных собак шла за Винни по пятам. Никогда еще их не было так много. Как и прежде, псы держались в тени дворов, не показывались на глаза, но в нос то и дело заползал исходивший от них тошнотворный смрад, и Винни слышал, как царапают асфальт их острые когти. Они выжидали. Чуяли, что скоро им будет чем поживиться, но пока лишь клацали челюстями и утробно рычали, будто предупреждая: «Скоро! Скоро мы набросимся на тебя. Выскочим из темноты, когда ты меньше всего будешь этого ожидать, и ты не сможешь притвориться, что мы ненастоящие».
Поднявшись по пожарной лестнице, Винни увидел свое отражение в дверном окошке и ужаснулся: дождь уничтожил его прическу, мокрые рыжие волосы сосульками облепили голову. Он выглядел кошмарно. И проходил в таком виде весь день – осознание этого заставило Винни оторопеть. Он всегда следил за тем, чтобы его внутреннее состояние не отражалось на внешнем виде, но сегодня даже не заметил, как превратился в чучело. Как он мог не заметить? Винни яростно сжал дверную ручку – всему виной была Агнес. Она и ее чудовищные, жестокие слова. Справедливые слова, которые он заслужил.
Войдя в магазин, Винни посмотрел на прилавок и замер в нерешительности. За столом, как обычно подменяя его, сидел Виктор – из-за раскрытой газеты виднелась только его седая макушка. Перед ним на сервировочном коврике стояли кружка с кофе и блюдце с надкусанным пончиком. На губах Винни сама собой появилась покаянная улыбка – из-за него вся столешница уже давно была исписана ручкой, иссечена ножиком для резки бумаги, заляпана неотдираемым свечным воском. Что толку класть на нее коврик? Но Виктор всегда был чистоплюем. И раньше он считал себя вправе указывать Винни на его неряшливость, ругать за грязную обувь или капли жира на кухонной плитке, но теперь только хмурился и показательно вздыхал, подчищая за ним следы его преступлений против стерильности.
При взгляде на Виктора сердце Винни сдавила тоска, и его призрачные псы, задрав морды, протяжно завыли на высоко взошедшую над городом луну. От этого звука захотелось немедленно убежать, спрятаться, запереться в маленькой комнате за дверью со знаком в виде молнии, накрыв голову подушкой. Но Винни заставил себя слушать. Медленно пройдясь вдоль одного из стеллажей, он взял с полки радужную пружинку слинки и, не поднимая глаз на уборщика, сел на подлокотник дивана напротив прилавка. Прошло не меньше минуты, прежде чем Виктор соизволил опустить газету и вопросительно посмотреть на него.
– Слушай, Виктор, – Винни подтолкнул пружинку, и та плавно перетекла из одной руки в другую, – помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты подарил мне именную крышку для проигрывателя? Я тогда швырнул ее в стену и сказал, что мне от тебя ничего не нужно.
Виктор промолчал, но, конечно же, он помнил. Просто это была одна из тем, которые они не поднимали. Обсуждать их вскользь, отпуская язвительные комментарии, было невозможно для обоих, а говорить откровенно – слишком тяжело для Винни. По какой-то неведомой причине Виктор всегда относился к этому с пониманием и позволял, даже будучи очень хорошим уборщиком, заметать все наболевшее и невысказанное под ковер.
– Ты же знаешь, почему я тогда так поступил?
Спрашивать было необязательно: Винни не сомневался, каким будет ответ. И все же ему стало чуточку легче, когда Виктор сказал ровно то, что он рассчитывал услышать:
– Полагаю, что да.
– И что потом очень сожалел об этом?
– Разумеется.