Но… во имя Великого Духа, что же они собираются там делать? Может, он, Буян, стал невольным свидетелем тайного бдения каких-нибудь особо злобных и кровожадных Ведунов?… Несколько мгновений парень прислушивался к своим ощущениям. Нет, не похоже. Не Ведунская эта магия, совсем не Ведунская (ему ли теперь не знать!). Но – тогда чья же? Может, эти существа – эльфы?…
От этой мысли сильно и с болью при каждом толчке забилось сердце. Он не может уйти отсюда, не удостоверившись! А вдруг это они? На гномов разломившие холм люди никак не походили, и, следовательно, оставалась только одна возможность. Эльфы!
Буян ползком выбрался из зарослей, двинулся к холму. Тем временем на поверхности возле блистающей пирамидки остался только один человек (или все-таки эльф?…)
«Надо б порасспросить его, что ли, – думал Буян. – Только б вот не испугался, да не начал бы кидаться молниями…»
Человек у пирамидки не обращал никакого внимания на творившееся вокруг. Всё его внимание было приковано к сверкающему чуду, раздвинувшему тонкие ноги над чёрной трещиной. Несколько больших ящиков сами собой вдруг поднялись в воздух и один за другим скользнули в расщелину.
Мало– помалу, крадучись, Буян одолел весь путь до самого холма. Теперь оставалось самое сложное -заговорить.
До человека у пирамидки оставалось не более десяти шагов, когда тот внезапно поднёс левую руку ко рту и быстро проговорил со странным акцентом:
– Северный-один к Первому. Начинаем свертывание динамической структуры по счету ноль.
В следующий миг Буяну показалось, что в него угодила небольшая молния, а сверху рухнула ледяная гора средних размеров. Резкий удар, сотрясший все его существо; и сразу за тем – ледяной смертельный холод. Казалось, его одновременно и плющит, и раздувает, и сжимает, и растягивает; голова закружилась, Буян ткнулся лицом в траву, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой (точнее – теми лапами, что дал ему Дромок).
Боль высасывала из него саму жизнь, силы уходили, как вода в прокаленный песок. Где-то под землей – чувствовал Буян – вправо и влево от расколотого холма катились злые волны этой боли, катились, выжигая на своем пути то неуловимое нечто, что давало ему, Буяну, силы жить. Он понял, что если немедленно не сделает хоть что-нибудь, чтобы остановить эти злые волны, то умрет, умрет последней смертью, самым страшным концом, какой только можно себе представить и о котором говорил Учитель – когда умирает не только твоё тело, но и твоя душа, ты весь обращаешься в ничто, гаснешь бесследно, как догоревшая лучинка, обращаясь в груду мёртвого мяса и костей.
Кажется, он застонал. Потом взвыл. Потом захрипел. Сильные когти пробороздили землю; не в силах встать, он пополз прямо к чёрной пасти провала. О человеке возле пирамидки он уже напрочь забыл. Туда, туда, вниз, где – чудилось ему – он найдёт избавление, там, под землей, колышется гладь незримого моря, окунись он в которое – и всю боль снимет как рукой.
А в уши настойчиво и нагло лез чужой голос, бубнивший чужие, мёртвые слова – говорил человек у пирамидки, обращаясь к какому-то Первому; несмотря на туман боли, заткавший разум, эти слова Буян разобрал и запомнил.
– Северный-два к Первому: ведём постановку заглушек… критические точки оконтурены… закольцовывание протекает успешно… Локация показывает отсутствие живых объектов…
Человек у пирамидки не замечал слившегося с землей Буяна. Зато изуродованный Дромоком парень внезапно понял – вот она, причина, его корежит и ломает именно потому, что эти типы в пятнистой одежде здесь что-то учудили – отчего Буяна и скрутило. Превозмогая боль, он приподнял голову – надо отползти подальше, быть может, тогда станет легче, но нет. Впереди воздвигся совершенно непреодолимый барьер. Казалось, Буян уткнулся лицом в раскалённые камни. Вытерпеть это было уже совершенно невозможно.
Хрипя, Буян пополз обратно, и тут взгляд его упал на оставшиеся позади заросли, те самые, где он укрывался, наблюдая за тем, как воздвигалась сверкающая пирамидка. И увиденное заставило его на миг даже забыть о боли.
Листва на прижавшихся к земле деревцах стремительно желтела. Невесть откуда налетевший ветер трепал быстро оголявшиеся ветви. На траву – кипрей, багульник, верейник (все названия – от Учителя) – словно выплеснули жёлтого сока, каким девчонки по осени красят себе наряды к празднику урожая. Стебли трещали и ломались под натиском ветра, словно невидимые косари задались целью очистить эти места от всякой растительности.
Буян повёл взглядом вправо, влево – везде одно и то же. Желтые листья; целая метель из желтых листьев и яростно терзаемые ветром голые ветви. Севернее же холма всё оставалось по-прежнему. От незримой границы на юг катилась смерть, в один миг делая работу, на которую матушка Осень обычно тратит целый месяц, а то и полтора.
И тогда Буяну стало даже ещё страшнее, чем в лапах Творителя Дромока.
