Джинни и представить не могла, что многие из этих бунтарских мыслей отражались на ее лице, сколько оно сейчас выражало злости, не знала она и о том, что теребит в руках бумажную салфетку, то складывая, то расправляя ее, то складывая, то расправляя, опустив глаза и глядя в пустоту.
Но все это не укрылось от взгляда Венди Стивенс. Она встала, отставив тарелку в сторону:
– Джинни, покажи, пожалуйста, в каком именно ресторане ты работаешь.
Джинни вздрогнула и кивнула.
– Хорошо, – сказала она, поднимаясь на ноги.
Роберт скосил глаза, наблюдая, как они уходят. Но так и не сказал ни слова.
– На самом деле мне не хочется смотреть на ресторан, – сказала Венди, стоило им выйти на улицу. – Поэтому можем пойти куда угодно.
– Если хотите, можем спуститься к пляжу.
– Замечательно.
Пока они шли, Джинни вела пальцами по теплым камням стены у дороги.
– Знаете, какое у меня сейчас ощущение? – сказала она спустя пару минут.
– Расскажи мне.
– Как будто к нам кто-то вторгся. Он чужой. И не хочет здесь находиться. И ненавидит меня.
– Перестань себя жалеть.
– Я и не жалею, честно. Вы разве не заметили, как он на меня смотрит? Впрочем, мне все равно, что он там думает. Это не изменит…
– Не изменит чего?
– Моего отношения. Я его ненавижу.
– Уважаю твою честность.
– Я бы ненавидела его в любом случае, даже если бы он не приехал к нам, даже если бы не был моим братом, даже если бы он был посторонним. Бывают люди, которых инстинктивно ненавидишь – и неважно, какие они, просто с этим ничего нельзя поделать.
Джинни с вызовом посмотрела на Венди, почти ожидая, что та сделает что-то, как-то накажет Джинни за эту ненависть. Но она продолжала медленно идти рядом, слегка прищурившись от солнца.
– Что тебе рассказал отец? – спросила она.
– Что он мне врал, – ответила Джинни. – Понимаете, я уже никому не могу доверять. Прошло столько лет, столько времени, и только в воскресенье он мне сказал, что никогда не был женат на моей маме. Он был мужем мамы Роберта.
– Верно. И они так и не развелись. Даже не зафиксировали свой разрыв юридически. Это он тебе сказал?
– Нет.
– Он рассказал тебе что-нибудь о твоей матери?
– Ничего нового, кроме того, что не был на ней женат. Я уже сомневаюсь, существовала ли она вообще или он просто ее придумал. По его словам, она училась в художественной школе, понимаете… И для меня это было очень важно, потому что я тоже хочу быть художницей, это главная цель в моей жизни.
– Главная?
– Главная и единственная. Потому что я думаю, что похожа на нее, похожа на маму, и делаю это ради нее – воплощаю то, что она не смогла. Я собираюсь стать взрослой, прожить жизнь, быть художницей – делать все то, о чем она мечтала. И если окажется… Слушайте, я знаю, это может прозвучать высокомерно или ужасно, но… если она на самом деле не писала картины, а работала помощницей в магазине или вроде того, я буду чувствовать себя обманутой. Когда твоя мама – художница, тебе есть, чем гордиться и к чему стремиться. Это дар, который можно унаследовать. И сейчас это особенно… Сейчас, когда появился он. Роберт. Он ведь… ну, настоящий. У меня нет ничего, кроме нее. Потому… потому мне так важно все это.
Они медленно шли к пляжу. В траве у подножия стены трещали насекомые, впереди, за дюнами, солнечные лучи окрашивали морскую гладь в бронзовый цвет.
– Я просила его все тебе рассказать, – заметила Венди. – Поступи он иначе, это было бы несправедливо по отношению к тебе. Но твой отец ужасно себя чувствует. Роберту шестнадцать, он мог остаться в опеке еще на пару лет, пока не окончит школу, но твой папа решил, так будет лучше…
– А Роберта кто-нибудь спросил, чего хочет он сам?
– Да. Я спросила. Естественно. Но он был не в том состоянии, чтобы самостоятельно принимать такое решение. Они с матерью были очень близки.
– Но у меня больше никого нет, правда? Никаких больше братьев и сестер, которых держат от меня в тайне? Хотя вряд ли. Но как мне найти подход к Роберту? Что делать?
– Просто будь собой. Не нужно ничего искать.
– Для того чтобы быть собой, мне как раз придется сначала себя найти, – с горечью возразила Джинни.
– В каком смысле?
– Я не знаю, кто я.
– Мне казалось, ты назвала себя художницей. Вот и будь ею.
Еще пару минут они шли в молчании.
– Венди, – сказала наконец Джинни, – а если кого-то взяли в семью из детского дома, не сказали об этом, но человек сам догадался… Он может как-то узнать точно?
– Такие вопросы мне обычно не задают, – Венди остановилась, опершись на ворота. – Обычно говорят так: «Я знаю, что меня взяли из детского дома, могу ли я отыскать родную мать?»
– И что, они могут?
– Да, после восемнадцати лет. Но в твоем случае… Почему ты думаешь, что тебя удочерили?
