Но кое-что не давало ей покоя: они с Энди так до сих пор и не виделись после того пляжного барбекю. И совершенно непонятно, как ей вести себя с ним. Притвориться ли, будто ничего не случилось? Или попытаться об этом поговорить? Но все оказалось очень просто. Во вторник днем она просто мрачно сидела на пляже, и тут он появился из ниоткуда с рожком мороженого в руке.
– Чего лицо такое кислое? Хотела шоколадку? А вот нет. Получай мороженое.
Джинни забрала рожок, а Энди коротко и неловко потрепал ее по шее. Единственный раз, когда его прикосновение ощущалось неловким, но Джинни точно знала почему – в этом жесте было и понимание, и утешение, и извинение. В приливе облегчения она вдруг ясно осознала: идеальные отношения, о которых она думала, пока болтала со Стюартом, в ее жизни уже существовали. И это были отношения с Энди.
– Слушай, – сказала Джинни, – помнишь Джо Чикаго?
– Ну да, а что?
– Откуда у него эта кожаная куртка?
– А ты не слышала эту историю?
У Джинни даже мурашки по коже побежали.
– Какую историю?
– Он вроде как украл ее. По крайней мере, мне так рассказывали. В холмах где-то упал самолет, он поднялся туда и снял ее с мертвого пилота. Во всяком случае он именно это любит говорить. Хочет казаться крутым парнем. Придурок.
– Самолет, значит… Ого. Как поменялись детали. А ты знал, что он дружит с мужем сестры Рианнон?
– У Рианнон есть сестра? Что за парад обретенных родственников. Ну-ка расскажи…
Здорово было снова быть с ним рядом. Даже лучше, чем раньше, потому что теперь они оба понимали, какие их связывают отношения, и Джинни не нашла бы слова лучше, чем он только что употребил. Они обрели друг в друге родственников, единомышленников, соратников. Энди был ей братом гораздо больше, чем Роберт.
Дома ей приходилось по-прежнему сложно: папа пытался вывести их на разговор за едой, но на единственную объединявшую их тему и ни он сам, ни Роберт говорить не желали, а потому беседа неизменно угасала. Даже школу они обсудить не могли. И Джинни, и Роберт успешно получили аттестат зрелости, но она понятия не имела, какие предметы ее брат будет изучать в следующем году. И даже не знала, насколько он вообще умный. Все это время Роберта можно было описать двумя словами: «мрачный» и «злой».
Джинни понимала его – или по крайней мере пыталась, – но не находила для него слов, поэтому пропадала с Рианнон или Энди и Дафиддом на работе в «Драконе» или яхт-клубе, а Роберт в одиночестве бродил часами по холмам; вечерами он тихо сидел с папой у телевизора, а она рисовала за столом в своей комнате, набрасывая историю разрушенного моста.
К ночи четверга картинка наконец сложилась именно так, как Джинни хотелось; теперь ее можно было обводить чернилами. Уже наступила полночь, соблазн продолжить – оформить хотя бы первый кадр, провести четкие черные линии на белоснежной бристольской бумаге – был велик, но Джинни понимала: глаза у нее устали, рука затекла, начать сейчас – значит рисковать все испортить. Поэтому она приняла душ и легла в кровать. Окно было распахнуто настежь, для пижамы погода стояла слишком жаркая, даже ночник, освещавший обложку «Современных художников», источал, казалось, тепло. Джинни просто лежала, чувствуя, как слипаются глаза, и листала страницы, готовая вот-вот уснуть.
И тут что-то заставило ее замереть. Будто холодок пробежал по коже, будто холодный ветер, сердце внезапно начало колотиться как бешеное. Она попыталась понять, в чем дело. Снаружи кто-то крадется? Призрак мелькнул перед глазами? Что такое?
Дело в журнале. Джинни села на кровати и внимательно посмотрела на страницу.
Это был анонс ливерпульской галереи, где открывалась выставка «
Джинни сжала кулаки, пытаясь справиться с переполнявшей ее радостью. Картины все-таки уцелели! Вот почему Стюарт отдал ей журнал! Когда открытие выставки? В следующий вторник. Продлится месяц. Галерея
Она теперь не то, что уснуть, даже лежать спокойно не могла. Забыв об усталости, отчаянно улыбаясь, Джинни снова включила лампу над столом, открыла баночку чернил, выбрала самую тонкую кисть и принялась работать над «Разрушенным мостом».
Так вот и вышло, что голова Джинни занята была одновременно тремя большими проектами. Во-первых, разрушенный мост: нужно было закончить рисунок. Во-вторых, мамины картины: их существование должно было остаться в тайне, хотя Джинни то и дело принималась гадать – какими они будут? В-третьих, Джо Чикаго: как добиться, чтобы он рассказал правду? Поэтому большую часть времени она выглядела озабоченной, встревоженной, одержимой, – какой угодно, только не счастливой, хотя спроси ее кто-нибудь в тот момент, несчастна ли она, Джинни даже вопроса не поняла бы. Несчастна? Просто занята. И это состояние было – она постепенно начала понимать – так же близко ей, как искусство или способность видеть в темноте. В нем она чувствовала себя как рыба в воде.
