Разрушитель небес полностью

Солнечный луч медленно полз по фигурам. Рука девушки зависла над лазуритовым рыцарем-конем, взгляд – на серебряной пешке, почти дошедшей до ее заднего ряда.

– Вы все время продвигали эту пешку вперед. Защищали ее.

Принц развел руками:

– Естественно.

– Что бывает, когда пешка проходит весь путь до другой стороны? – спросила она. Он жизнерадостно и вместе с тем задумчиво усмехнулся:

– Ну, тогда она становится чем-то совершенно иным.

Jūgiter, нар.

1. неизменно

2. непрерывно

Гельманн фон Экстон наносит по мне удар мгновенно.

Давление, боль, скорость – все это врезается мне в левый бок стремительно и резко, как пуля. Вес громадного боевого жеребца обрушивается на меня, и, прежде чем мы успеваем сбежать, наша спина ударяется о сетку из горячего твердого света – защитное ограждение арены. Я пытаюсь шевельнуться, но меня пригвоздили. Он.

– Ну давай же, – раздается скрипучий голос с голоэкрана. – Таким коротким боем ты у меня не отделаешься.

Он в «Дредноуте», который тяжелее боевых жеребцов любого другого класса и вместе с тем выглядит обтекаемым – плечи и ноги гладкие, почти нет типичной для «Дредноутов» массивной брони, кроме как на великанской груди. Неоново-желтые гребни спускаются по спине и ниже узких бедер удлиняются, переходя в шипастый хвост. Края шлема загибаются как вросшие бычьи рога, как челюсти, созданные сомкнутыми, как у зверя, который еще не придуман, но уже прожорлив.

Металл трется о мою грудь и плечи, проекционная сетка арены обжигает спину – этот страшный жар опаляет сердце. Он явился из ниоткуда. В «Дредноуте». Мне следовало заметить, что он приближается… Нет. Страха они от меня не дождутся.

вперед.

Даю задний ход. Мы вдавливаемся в защитную сетку, белый твердый свет прожигает рисунок ячеек на нашей спине. Седло наполняется тошнотворной вонью горящей плоти и перегретого металла. Стискиваю зубы – еще чуть-чуть – и вдруг обретаю мгновение свободы, ровно столько, чтобы соскользнуть и метнуться в сторону так быстро и далеко, как мы только можем. Противник скрипуче смеется с голоэкрана.

– Тебе понравилась эта боль? Я видел это по тебе, видел, как ты принимаешь ее. Ты целуешь агонию этими сладкими обветренными губами, как своего первого любовника. – Он взлетает, сопла извергают неоново-желтое пламя, настолько горячее и яркое, что светодиодный крест над нами тонет в его сиянии. – Стану ли я твоим первым, кролик, и твоим последним?

Я отключаю связь дрожащими пальцами.

Разрушитель Небес думает то, что я отказываюсь чувствовать. «страшно.»

По коже будто ползают невидимые черви. Этот противник не такой, как остальные. Говорит он тем же тоном, что и мужчины в борделе, только еще хуже, и сияет, подрагивает, ждет – такого ожидания я никогда не видела у наездников, он завис в высшей точке арены, словно время для него ничего не значит и он находится там, где ему и место.

А я заперта здесь в ловушке вместе с ним.

– …столкновение до первого старта с платформы – явное нарушение, Гресс, и-и-и вот, пожалуйста: Пронзающий Крылом получает желтый флаг от судьи. А Разрушитель Небес – две секунды форы в первом раунде! Но сумеет ли его наездница извлечь из этого пользу?

Гельманну, похоже, плевать на правила. Будто он хочет не сразиться со мной, а прикончить меня. Я прочитала об этом в наспех нацарапанном письме Ракса, которое передала мне Мирей, и теперь чувствую это сама: тепловая волна от проекционного кинжала, ухмылка человека, идущего за тобой в темноте, нестерпимое давление на уши перед открытием шлюза. Опасность.

«с платформы», – эхом повторяет Разрушитель Небес.

Правильно. На платформе я в безопасности – оттуда лучше видно его приближение. На реактивной тяге я направляюсь к ней.

– Наездники, приготовиться к первому раунду! Во имя Бога, короля и Станции!

– Во имя Бога, короля и Станции!

Толпа возбужденно повторяет слова комментатора – жаждет трагедии, торопит мою кончину. Гельманн фон Экстон решает расположиться на платформе с земной стороны.

Обратный отсчет. Три.

Голоэкран возникает опять.

Два.

– Дай-ка мне увидеть тебя, – скрипуче требует Гельманн. – Тебя всю.

Один.

Сердце колотится, во рту сухо – он причинит мне боль, загонит меня, а я заперта здесь с ним, – и вдруг… появляются цветы. Всего на один миг на фоне космоса возникают белые маргаритки и синие гиацинты, расцветают глубоко в глотке бездушного дракона. Голос матери – словно прохладная вода, вылитая на раскаленные угли: «Спасибо тебе, Синали. Они прелесть».