Разрушитель небес полностью

Разрушитель Небес. Он сотворил эти цветы, чтобы успокоить меня, вернув мне с точностью до последней детали мои воспоминания. Цветы блекнут, их вытесняет чернота, боевой жеребец посылает мысль в наш общий разум.

«не давай им ничего».

Пока исчезает последний лепесток, я договариваю.

возьми все.

Ноль.

Серебристое копье появляется в моей ладони, возникает мгновенно, целое и острое. Платформа отпускает нас с двухсекундным опережением. Мы стремительны – никаких сомнений, только скорость. Звезды становятся размытыми полосами, Эстер словно на долю секунды перестает вращаться, ленты ее малахитово-зеленых облаков зависают на месте. Пронзающего Крылом платформа отпускает позднее, но он уже приближается, черная броня поглощает голубое свечение генграва, желтое копье целится мне в горло.

держись.

Боевые жеребцы издают крик, между ними вспыхивает свет. Это похоже на фотовспышку в темноте, на стробоскопы в клубе Тализ – его желтое копье, мое серебристое. Его тело, мое тело – пахнущая духами постель, белые розы, холодная платформа, горячий кинжал. Поток мыслей и их упорядочивание, когда они собираются воедино во мне: Гельманн фон Экстон хочет меня. Но он не первый.

и не будет последним.

Столкновение.

Боль, от которой почти рвутся нервы, пронзает мне зубы, пальцы, каждый вдох дает боли новую порцию кислорода, чтобы усилиться. Что-то не так с моей правой ногой. Мое копье ничего не задело, пролетело под ребрами Гельманна, словно я туда и целилась. Разрушитель Небес начинает шаткий взлет, и у меня в мыслях хаос: как он уклонился? Я захватила его, точно рассчитав инерцию и угол… быстрее, чем он мог бы надеяться уклониться на «Дредноуте».

разве что…

Разве что он заранее знал, куда я целюсь.

– Ну же, кролик, – мурлычет он с голоэкрана. – Ты что, не слышала? Хочу увидеть все, что у тебя есть. Все полностью.

«Красный – 0. Синий – 1». Правая нога немеет, и я смотрю на нее – она почти оторвана, болтается на тонком пучке проводов. И что еще хуже, двигатели в ней работают прерывисто, вызывая общий дисбаланс. Пытаюсь устранить его, но неудержимо трясусь, вертясь во все стороны, и в голову закрадывается пугающая мысль: а ведь Гельманн мог оторвать нам ногу, как сделала Ятрис, но не сделал этого. Оставил ее висеть, чтобы увидеть, как я теряю баланс. Он играет с нами.

Голос Астрикс – мантра, врезавшаяся во все части моего мозга: «ты знаешь, что значит езда верхом?»

Остается только одно – это и значит езда верхом. Тянусь вниз, туда, где нога боевого жеребца соединена с моей костью. Вот это точно будет больно.

И это тоже означает езду верхом.

Я крепко хватаюсь за собственную ногу – здоровую в седле и болтающуюся на ниточке снаружи, – и выворачиваю. Моя плоть не поддается, в отличие от металла, но больно все равно, слепяще-багровая вспышка боли пронзает меня, и нога Разрушителя Небес отрывается, рассыпая искры. Я чувствую, как горячая кровь вытекает там, где ее нет, как сердце выкачивает из меня жизнь. Машина не чувствует боли, но она тоже страдает.

Она. Впервые за все время я подумала о Разрушительнице Небес не как о чем-то неодушевленном. Это краткое слово – как сложившиеся детали головоломки, как привычные разношенные перчатки.

Я поднимаю руку и смотрю на оторванную ногу, которую держу. В прошлый раз из нее вытекало темное масло, а теперь только серебро – нейрожидкость. Взлет почти завершен. Гельманн голоден, и мне надо его же голодом проделать брешь в его защите. Ракс написал, что он лучше нас. Пусть Ракс считает, что он лучше, пусть Мирей соглашается с ним, а я остаюсь одна. Письмо давит мне на грудь, написанное им и переданное ею.

нет. я не совсем одна.

Я включаю связь и поднимаю ногу вверх, как приманку.

– Иди сюда и возьми ее, зверюга.

Смех Гельманна – как мучительный рык, медленно перекатывающийся на одной ноте.

– Все мы звери. Но мы с тобой – одного вида.

Я роняю ногу, и она отплывает в сторону. Он улыбается под неряшливым венцом, показывая острые белые зубы.

– Слышишь, как мое сердце воет по тебе, кролик?

Перекладываю копье в другую руку. Неловко. не думай о страхе. Нет – используй его. Как топливо, как гнев. Этот страх ужасен, уродлив, глубок… однако он мой, и больше ничей.

– Я услышу его лучше, – говорю я, – когда насажу на свое копье.