Разрушитель небес полностью

Резко пробудившись в холодном поту, я таращусь на полог с оборками, пока моя спальня в три часа ночи не обретает реальность. Виз идеально отвлекает меня, захлебываясь десятками статей о моей «нестандартной» победе. Эксперты, судя по их титулам, – сплошь профессионалы, анализируют каждое мое движение, на ток-шоу спорят о законности моего последнего удара, хоть она давно признана судьей. На одном шоу в качестве гостьи присутствует Мирей Ашади-Отклэр с ниспадающими каштановыми волосами и ровным голосом, кружевной жакет на ней оттенка слоновой кости. Ее белые против моих черных. На этой доске они делают ход первой. Голос у нее уверенный и звучный.

– Меня удивляет, что все только и говорят о ее третьем раунде. По-моему, в первую очередь бросается в глаза примечательное отсутствие опыта в остальных двух.

– Хотите сказать, что она неподготовлена, миледи? – уточняет ведущий. Улыбка Мирей не касается ее глаз.

– Я хочу сказать, что остальные наездники заметно лучше. Мы неустанно тренировались долгие годы, мы вложили в верховую езду наше сердце, тело и саму душу, дарованную Богом. На Кубке Сверхновой есть место лишь для совершенства, и неизвестно откуда взявшемуся новичку нечего делать среди нас.

Зрители аплодируют. Каждое ее слово предельно ясно. И я ненавижу это.

– Ходят слухи, что на этом турнире наездники угрожают друг другу, – не унимается ведущий. – Вы не могли бы прокомментировать эту ситуацию?

– Характер состязаний таков, что некоторые трения неизбежно возникают. Но я могу заверить, что для благородных Домов справедливость и честь превыше всего. Иначе таких великолепных турниров, как Кубок Сверхновой, вообще не существовало бы.

Я фыркаю, чуть не поперхнувшись. Шрам на моей груди «заверяет», какова она на самом деле, «справедливость» благородных Домов.

– Вы намерены сказать что-то этой новенькой, Синали?

– Да. С нетерпением жду нашей встречи, как один из Отклэров с другим.

Ее улыбка договаривает остальное: жестко поднятые уголки губ – буквы, трепет ресниц – пунктуация. Мирей Ашади-Отклэр ждет, когда побьет меня, с того самого дня, как я выехала верхом на ее боевом жеребце. Она моя семья. Она ждет встречи со мной.

Сегодня она выиграла свой первый поединок, а Ракс – свой.

Ракс.

Вспоминать, каким жарким было прикосновение его тела к моему, да еще в три часа ночи в темноте, – это неправильно. Пока я изучаю его победную улыбку по визу, в мою кровь словно вливается яд. Он – это они. А я – мы. Нельзя думать о нем вот так – ни сейчас, ни когда-нибудь еще. Я знаю, что такое похоть, знаю, что она делает с людьми. Она создала меня, а в борделе пересоздала заново. Похоть – это нож, и каждую секунду, пока я думаю о Раксе, а мои пальцы блуждают, я позволяю ему применить это оружие против меня. Для любой другой девчонки он мед со сливками. Для меня – то, что невозможно, обречено на провал. Один из нас должен уничтожить другого.

Мой взгляд цепляется за семь кругов, которые я вырезала на мраморе стены.

Вытащив себя из постели, я иду через молчаливый предрассветный особняк, в спешке натягивая костюм для езды. Сейчас я существую лишь для одной цели – чтобы ездить верхом. Чтобы побеждать. Чтобы умереть, когда все будет кончено, и успокоиться.

«Я хочу сказать, что остальные наездники заметно лучше».

Дверь бункера открывается, отъезжая вбок. Разрушителю Небес незачем заполнять седло нейрожидкостью – оно всегда заполнено, не нужен декон и электричество, чтобы соединить нас.

«Так это правда была ты, да? На тренировочной арене в тот день?»

Я проскальзываю в седло, и в тишине геля и движении серебристых вихрей внешний мир словно исчезает. Мой боевой жеребец, принадлежавший Астрикс, приветствует меня, как соскучившийся пес, возбужденный и неугомонный, в нашей общей ментальной двери.

«синали»

Разрушитель Небес, думаю я.

«опять едем? быстро?»

Да. До самого конца.

Flōs ~ōris, м.

1. цветок, бутон

2. (перен.) лучшая часть чего-либо

Раздевалка Ракса Истра-Вельрейда утопает в цветах.

Букеты от обожателей теснятся на каждом столе, каждый угол и ниша забиты цветами. Визажисту приходится протискиваться между ними к креслу и наносить макияж, держа кисточку под неловким углом. Ракс принимает цветы, но придерживается правила никогда не читать карточки, вложенные в букеты, хорошо зная, что эти излияния будут продолжаться, пока он побеждает, и зная еще лучше, что на турнирном поле он остается один. Стоит ему шагнуть внутрь Солнечного Удара, как вселенная отступает, кабина – его святилище, стальные стены ловкости и славы. Визажист задевает его челюсть, и Ракс с трудом удерживается, чтобы не поморщиться: даже после операции место, о которое его мать разбила хрустальную статуэтку, все еще иногда ноет.

– Вам следовало бы подумать о том, чтобы больше отдыхать, сэр, – замечает визажист. – Темные круги у вас под глазами трудно замаскировать.