Разрушитель небес полностью

– Я доверяюсь вашему мастерству, – улыбается Ракс.

– Теперь ты наверняка сможешь спать спокойнее, зная, что для твоей любимицы первый раунд позади, – раздается голос за его спиной. Ракс закатывает глаза, взглянув на кузена Явна фон Вельрейда, раскинувшегося в кресле и почти скрытого за пышными гортензиями.

– Она мне не любимица.

– А кто же тогда? Ведь, по слухам, она внебрачная. Трепать имя Отклэров можно лишь в двух случаях: «а» – если жить надоело, и «б» – если ты в самом деле один из них. – Явн, смеясь, смотрит на кузена поверх своего виза. – Ты чего такой кислый – она тебя отшила?

Ракс хмурится в зеркало, а визажист пытается разгладить морщины, нанося крем.

– Ха! Точно отшила! Моего бедного повесу-кузена, вечно окруженного толпой пускающих слюнки поклонниц, отшила какая-то девчонка… Вот уж не думал, что доживу до этого дня! – С понимающей ухмылкой, которая так бесит Ракса, Явн шикает на визажиста, отгоняя его, и склоняется к уху кузена: – Да забудь ты о ней. Приходи ко мне на вечеринку в эту пятницу.

Явн тайком устраивает вечеринки в летней резиденции Вельрейдов у искусственного моря в самом низу оси Станции, у него собираются своенравные ученые, поэты, еретики, отлученные от церкви, и об этих вечеринках стараются не болтать. Ракс убежден, что Явн затевает их исключительно из желания позлить старшее поколение. И вместе с тем он уверен, что это сходит Явну с рук только потому, что он обладает редкостным талантом улаживать дела Дома.

– Не хочу я тусоваться с твоим старичьем, Явн, – вздыхает Ракс. – Все вы только и делаете, что треплетесь о давно мертвых ребятах с Земли.

– О философах, – поправляет Явн. – Ручаюсь, она была бы не прочь… Синали, в смысле. Могу пригласить ее. Похоже, ума у нее побольше, чем у тебя. Не говоря о сострадании к бедам простого народа.

Ракс резко указывает пальцем на свою челюсть: шрам уже не виден, но воспоминания о ране еще свежи в памяти обоих.

– Да мне вроде и своих бед хватает.

Явн смотрит на него, в его взгляде читается понимание – искреннее, настоящее.

– Надо тебе переселиться ко мне.

– Чтобы мать каждую пятницу приходила портить моей кровью теперь уже твои ковры? Нет уж, вряд ли. Не важно, где я живу, Явн. Станция маленькая. Родные всюду меня достанут.

Явн медленно кивает и вскоре уже снова сидит, уткнувшись в какую-то статью.

Произнесенное вслух, имя Синали режет кожу Ракса как бритва. Он не в силах забыть, как пылали ненавистью ее глаза, когда она стояла на трибуне во время банкета, обвиняя Дом Отклэров, и наблюдать за ее первым поединком было невероятно. Выпускники академии не ездят верхом так, будто огонь пожирает их изнутри. Да еще без носового платка, не делая оборонительных маневров, вообще не защищаясь.

Дверь раздевалки Ракса вдруг открывается с громким щелчком, но он всегда наготове. И с улыбкой оборачивается к двери.

– Сожалею, но я не раздаю автографы перед поединком. Это плохая примета, а я… – его глаза расширяются при виде мальчишки в ховеркресле, – …из суеверных.

Четверо стражников занимают все свободное пространство в раздевалке, холодные проекционные мечи у них на бедрах теснят пышные букеты. Броня – золотая и фиолетовая, королевских цветов, все предельно серьезны, и Ракс никогда еще не видел, чтобы кузен так стремительно закрыл виз и юркнул за дверь. Ракс теряется на секунду, но всего на одну. Он не Мирей, чтобы изучать архив каждый раз, когда его пополняют новой информацией, содержащей сведения о соперниках, однако такими поисками не пренебрегает и он. Это ангельское лицо, зеленые глаза, железная выдержка, которую неизбежно приобретают все наездники, переносящие один удар за другим…

Ракс порывисто вскакивает и кланяется.

– Вы, должно быть, королевский наездник. Рад знакомству, сэр.

– Это ты? – негромко спрашивает мальчик, презрев всякие приличия. Раксу хватает такта, чтобы улыбнуться.

– Прошу прощения, сэр, неужели я сделал что-то не так?

В чем дело, он не может понять. И не желает думать про то, что так и лезет в голову, вызывая острое чувство вины: обрывок сна, который будит его по ночам, неистовый и наполненный кристально ясными моментами, которых никогда не было в его жизни: как он продает хлеб незнакомым людям на еще менее знакомых улицах Нижнего района, как предается любви с теми, кого ни разу не встречал. Этот сон слишком реален, чтобы быть сном. Наездники постарше перешептываются о таком, как о предвестии конца для одного из них. Ракс не в силах думать об этом. Не может и не станет, даже ради королевского наездника.

Реактивные двигатели ховеркресла с шипением оставляют на плитках пола раскаленный красный след, кафель быстро остывает, но голос мальчишки звучит еще холоднее:

– Ты – тот самый, кто делает это?

Королевскому наезднику, по-видимому, неведома необходимость моргнуть, и от этого Раксу жутко. Он нервно смеется:

– Сэр, чтобы ответить, мне понадобятся пояснения.

– Ты знаешь, что значит езда верхом? – спрашивает мальчик.