Разрушитель небес полностью

Вагоны в Нижнем районе, несмотря на все перемены в моей жизни, остались прежними. В каком-то смысле это глупо – находить утешение в вони немытых тел, в виде желтых серных луж и металлической пены, похожей на вспученные грибы, которой заделаны трещины в стенах. Нижний район кишит жизнью, Гарден-сквер назван так словно в насмешку – поблизости нет никакой растительности, зато полно нахваливающих свой товар торговцев, проповедующих священников и шныряющих карманников, не говоря уже про усталых работяг, старающихся обходить стороной всех их по пути домой.

Землекрысы стаями разбегаются из-под ног в переулке, по которому я иду, голые и слепые, они перебираются из одной кучи трухлявого мусора в другую, ориентируясь только по запаху и вибрации. Тощие кошки затаились на голоэкранах, выжидая подходящий момент, чтобы броситься на добычу, их шерсть светится зеленым в лучах ультрафиолета, просачивающихся между строениями. В конце переулка открывается район красных фонарей с его мешаниной реактивных багги, тускло-серых ховеркаров-такси и мерцающих светодиодных вывесок, которые словно выкрикивают названия заведений и цены.

Я поклялась себе никогда не возвращаться сюда. И все-таки я здесь.

Ноги следуют путем, врезанным в мою память гневом, который жестко и резко закрутился во мне после смерти матери. Он до сих пор здесь, едва насытившись моей первой победой и первой смертью. А потом неоновая вывеска «У Бордо» выглядывает из-за остальных – зеленые ставни, яркий голоэкран с натюрмортом, осыпанными росой персиками в корзине, – и у меня немеют руки. Дыхание становится сбивчивым. С удивлением я вижу, что у дверей по-прежнему работает Ярнальд, и, судя по тому, как он вскидывает брови, он тоже не ожидал меня встретить.

– Бор недовольна, – говорит он. – Терпеть не может, когда кто-то пропадает на четыре месяца.

– Знаю. Я принесла подарки.

Ярнальд качает головой («дело твое») и открывает дверь. В нос мне ударяет запах парфюмерии, тошнотворно-сладкая вонь глицинии, исходящая от старого ковра. Тут все по-прежнему. Те же шторы из толстого зеленого бархата, заслоняющие вид на улицу, те же голосвечи, немилосердно яркие на фоне покрытия под состаренное дерево, и та же девчонка сидит у стеклянной стойки в приемной. И знакомо улыбается мне.

– Синали! – Она выбегает из-за стойки. – Ой, святые мои, это что же, настоящая золотая нить? Кто дал тебе такие шикарные шмотки? Как долго тебя не было, мы уж думали, тебя скормили тому чудовищу в море! Виллемина все твердила, что ты сбежала с лакеем какого-то барона, а потом Хэлин увидела тебя на Кубке Сверхновой, и мы… Так что мне теперь, кланяться тебе? Ты леди?

Лучше прервать этот разговор. Чтобы не втягивать их в мои дела.

– Мне надо повидать мадам, Гвенна.

Она сразу надувает губы.

– Вечно себе на уме, даже не поговорить с ней толком. Ну почему ты такая нудная?

Гвенна выглядит безобидной, но она душа заведения мадам Бордо. Обо всех, кто здесь оказывается, ей известно гораздо больше, чем о себе самой, а я уже поняла, что смысл сплетен в том, чтобы заботиться о чужих делах, пока не потеряешь свои.

Я следую за Гвенной знакомыми коридорами, вздрагивая от каждой тени при мысли о встрече со старыми клиентами, но поблизости никого. Все заняты. Каждая звуконепроницаемая дверь – шрам глубже, чем тот, что на моей груди. Я никогда не знала, что готовит мне очередной день, открывающийся за дверью. Других девчонок мадам предупреждала заранее, но почему-то особенно злорадствовала, наблюдая, как мне приходится действовать вслепую. Теперь, оглядываясь назад, я предполагаю, что она рассмотрела во мне саму себя – одержимую, упорную. И была не прочь увидеть страх на моем лице, признак того, что мое упорство наконец сломлено.

На этот раз, входя в ее кабинет, я стараюсь, чтобы на моем лице не было и тени страха.

Мадам Бордо не поднимает головы от бумаг, без устали царапая твердосветным пером. Кабинет обставлен просто, круглое окно выходит на улицу. Ее слабость – не золото или драгоценные камни, а бумага. Всегда только бумага, возможность водить по ней пером, ощущать ее. Непроницаемый для проекционного оружия сейф в стене ее кабинета предназначен для тонких белых листов настоящей бумаги. Я прочищаю горло. Мадам кладет ладонь на бумагу и быстро вскидывает взгляд серых глаз.

– А, Синали. А я гадала, когда ты притащишься обратно. Он наконец пресытился тобой? – спрашивает она, поправляя очки.

Инстинкт побуждает меня отшатнуться, но я усаживаюсь на стул напротив ее стола.

– Пресытился. И тогда я его убила.

Ее перо замирает. Взгляд мадам задерживается на только что написанном слове – «опрометчивый». Наконец она щелкает языком и продолжает писать.

– Поэтому я и не могла доверить тебе никого из приличных клиентов – девчонки вроде тебя неспособны держать себя в руках. Ты отпугиваешь людей.