Очарованная тобой, я пыталась измениться, чтобы тебя удержать. Ты говорил мне, что я должна быть — кем? либертинкой, библиотекаршей, лесбиянкой, — и я удивлялась, потому что это всё не про меня. Ты придумал для меня жизнь, совсем не похожую на мою, и я была счастлива принести себя в жертву твоему миру. Напросилась сама, как Каллисто, как Дафна. Я ни разу не оспаривала то, что ты обо мне думал, но, сколько бы я ни вторила твоим желаниям, никакие метаморфозы не помогли бы мне тебя удержать. То, что работало в начале, перестало работать. Я потеряла стыд, перепробовала всё, но тщетно.
…предостережение внутри желания Эха…
В греческой мифологии преследуют обычно мужчины. Не считая Психеи. И Эха.
Эхо не преследовали, поэтому она не изменилась. Наказанная за болтовню полуметаморфозой, она осталась при своем теле, только голос был обречен повторять чужие слова. Она преследовала Нарцисса — мужчину, любившего звук собственного голоса. Я так и не поняла, почему, когда она дала ему ровно то, чего он желал, он продолжил бежать от нее.
Почему я вела (веду) себя так?
Я не знаю.
Афины испытывают мои глаза светом — так ярко, что темные английские дни позабылись. Я перестала чувствовать время. Всего неделя лета, и кажется, что оно будет вечным, иначе и быть не может. Я наполняю глаза ярким светом, местами, достаточно впечатляющими, чтобы бросить вызов моему нарративу или подпитать свой. Я туристка, и, может, как раз этим туристы и занимаются: высекают из себя грустные истории с помощью величественных строений, древних статуй, наложения часовых поясов и стилей, без личного контекста.
Метро в Афинах — просторная, прохладная ванная комната, слабо освещенная, в белой плитке и очень чистая. Эта ванная лучше, чем в моем хостеле, и это промежуточное пространство более домашнее, потому что напоминает о других метро в других городах. Это центр моих Афин. Сажусь в поезд до Монастираки и поднимаюсь на Акрополь. Руины Афин не похожи на руины Рима — города, построенного вокруг собственной твердой раковины. Здесь город — внутри парка, а парк заполнен памятниками, которые больше и грандиознее, чем здания в городе. На ступенях, ведущих к Акрополю, толпятся люди, но, щелкая друг друга, они озабочены только тем, как бы уменьшить размеры зданий — размещая портики на ладонях или сжимая их пальцами. Их камеры цифровые — не страшно, если с первого раза не вышло. Они делают снимок за снимком, пока наконец не проделывают желаемый трюк с перспективой. Фотографы стоят друг к другу спиной, одни — лицом к памятникам, другие — к позирующему, который стоит на незанятом постаменте или между двух колонн. Каждый старается не замечать другого, быть единственным смотрящим. А какую роль играют их спутники — их соучастники, не скрытые за окружностью линзы, которые видят всех фотографов, и, следуя договоренности, не замечают их, и соглашаются быть предметом — или вернее сказать, объектом — только одной фотографии?
Около Парфенона — футболка (на женщине): ЛЮБОВЬ ОТ ПРИРОДЫ.
Перед Парфеноном люди ведут себя плохо: дети дерутся, молодая японка сидит на камне и на полной громкости слушает музыку в телефоне. Никто не просит ее выключить звук. Я не виню их: чувствуя свою ничтожность из-за разных подходов к масштабам и временным рамкам, не уверена, что могу определять границы допустимого. Некоторые части Акрополя, сообщает табличка, даже не являются подлинными: гипсовые слепки заменили настоящих «участников» здания, их поддерживают механические протезы конечностей, мрамор в пятнах, как гнилые зубы на мятой пачке сигарет. Я фотографирую строительные леса, реставрационные работы. Мои фотографии похожи на неудачные кадры из путешествий: по-французски говорят