Горлицы кружат и устраиваются в другой части площади. Христос пытается поймать и наконец ловит мой взгляд.
«Где ты остановилась?»
«Около вокзала».
«Там небезопасно, — говорит он. — Тебе нужно быть осторожной».
Он хочет, чтобы я была в безопасности; он говорит мне, что я в опасности. Я не собиралась пить два пива. Он покупает мне третье. Пью из вежливости. Начинаю чувствовать себя небезопасно рядом с ним. Начинаю пьянеть. К нашему столу подходят двое мужчин. Они говорят по-гречески, потом он, видимо, их прогоняет. На них тоже спортивные костюмы и золотые цепочки, золото Мидаса. Не получается так же, как с кольчатыми горлицами: я не могу подобрать слова, чтобы описать, как они выглядят, — или я могла бы, но не хочу ошибиться в переводе. Христос уже сказал мне быть начеку, но как туристка я не могу оценить их облик достаточно точно, чтобы понять.
Христос говорит: «Ты уезжаешь завтра? Приходи выпить со мной позже, последний бокальчик в Афинах, я дам тебе свой номер. Есть тут один клуб. Там очень приятно, очень чистые напитки».
Христос берет мой блокнот, находит страницу. Его цепи звенят: я ослепла. Небо уже черное. Он записывает номер. Он смотрит на меня, мне в глаза.
Он не отдает мне блокнот. Я не говорю да. Я не говорю нет.
(Ничего не говори: говорить — значит быть наказанной: помни об Эхо, помни о Тиресии.)
Он держит мой блокнот в руках и смотрит на меня.
Затем с силой вдавливает его мне в ладонь.
«А теперь, — говорит он, — возвращайся в Плаку, там ты будешь в безопасности».
Пространство × время. В каждом городе я трачу вечер на прибытие, день — на знакомство с городом, утро — на отъезд или подготовку к отъезду. Если между вторым и четвертым действием — утром отправления — умещается дополнительный день, я начинаю связывать отдельные части города, хожу между ними пешком вместо того, чтобы ездить на автобусе или метро. Сегодня я уезжаю. Не могу отойти далеко от своего хостела. Иду к вокзалу, нервничаю перед отъездом, не могу сосредоточиться на городе — уже высматриваю следующий.
Махнула рукой на оплату проезда в метро. Турникеты всегда открыты. Билеты не проверяют. Белокафельный слон построен на деньги ЕС, и греки с трудом могут позволить себе штат для его обслуживания. Платформы патрулирует охранник, на его форме написано «Частная служба безопасности». Жду, что он начнет ко мне цепляться, но он пристает только к нищему. Возле станции окружившие кафе назойливые торговцы выглядят неубедительно и не убежденно. Они знают, что госслужащие работают на полставки и что никто и не рассчитывает получить зарплату.
Сегодня первое мая, день забастовок. Перед парламентом на площади Синтагма жду, пока что-то начнется. Около здания в бронированных минивэнах сидят полицейские, нервно застывшие в ожидании сигнала мэйдэй. Они вооружены, а вот их ленты, которыми перетянут проход, пластиковые, тактичные, как бархатные канаты в музее. Улицы не перекрыты. Меня брали в кольцо на демонстрации в Англии, припечатывали к стеклянным вращающимся дверям международных корпораций, разгоняли конной полицией. А в Афинах кто-то взрывает петарду, и я единственная, кто вжимается в стену, замедленно переживая реальный страх. Позже будут ходить слухи о том, что планировался силовой ответ, но к этому времени протестующие уже разойдутся. Человек у метро безуспешно продает заводных солдатиков. Они по-пластунски ползают по тротуару. Стая голубей срывается с места.
Присоединяюсь к манифестации и иду за черным флагом, одна его половина растянута над дорогой с протестующими, другая — над тротуаром. На фасаде Банка Афин перечеркнуто название столицы и приписано БАНК БЕРЛИНА. Скандирование анархистов жужжит как приглушенное григорианское пение, затем — резкий выкрик. В жару они одеты в черное. Прически соответствующие, они выглядят как профессионалы. Некоторые из них пришли с самодельным протестным снаряжением: велосипедные шлемы, куски дерева в форме бейсбольных бит. Кто-то из протестующих разбрасывает листовки. Их никто не берет. Кто-то выводит по трафаретам лозунги или расклеивает плакаты. Кто-то срывает их пару минут спустя. Продавцы воды и булок идут против движения. Никто не покупает.
События сходят на нет с разной скоростью. Я возвращаюсь к рынку в Монастираки. Здесь никаких признаков протеста, но стенд с армейскими товарами вдруг приобретает пугающий смысл. Я оказываюсь на антикварном рынке, где продают поддельные и настоящие бирюзовые амулеты от сглаза, поддельно-настоящие или поддельно-деревянные члены с открывашками на нерабочих концах, как будто в отсутствии открывашек в их назначении можно было бы сомневаться. Есть тут и