Все люди в Акрополе перемещаются группами. Нет, есть женщина, гуляющая в одиночку, чуть моложе меня. У нее длинные натуральные рыжие волосы, она бледная и в веснушках. Похожа на кельтку — ирландка, шотландка или, может, бретонка. Она одета в длинное простое платье, как будто хочет смотреть на вещи просто. Оглядывает строения спокойно, прямо, замечая и здания, и их искусственные опоры. Я хочу с ней поговорить: о строительных лесах, о музыке, о фотографах, но я не знаю, что сказать. Снова одиночество. Интересно, одиноко ли ей? Что-то в ней есть такое — что я вижу и в себе, — способность быть… какой? Быть одной. Не думаю, что она отстала от группы. Не думаю, что она устроила себе мини-отпуск. Что я могу ей сказать? Возможно,
Я ничего не говорю. Ухожу от руин вниз по ступеням. Следом торопливо идут туристы. Акрополь пройден, и им не терпится приступить к следующему памятнику. Они не оборачиваются. Они окидывают взглядом Афины и фотографируют вид, превращая его в объект меньше ладони.
Мужчина в футболке: ЖИВИ РАДИ ЧЕГО-ТО ИЛИ УМРИ НИ ЗА ЧТО.
Меня достало уступать место парочкам, фотографирующим друг друга.
На обратном пути вниз по холму я вижу арену или какой-то театр, место для представлений или для боя. Время обеда. В тени деревьев, под белыми камнями, на холме Ареопаг группа греческих мальчиков-подростков исполняет замысловатый традиционный танец под отбиваемый ладонями ритм. На ступеньках к POINT DE VUE[44] бледные северно-европейские дети играют в игры на телефонах. Пока я спускаюсь по железной лестнице, встроенной в скалу, уличный торговец роняет на землю передо мной помидор. Он лопается, а затем чудесным образом возвращает свою прежнюю форму. Он сделан из силикона: обманка, игрушка, подделка. Но на мгновение, словно по волшебству, время начинает идти вспять.
Сцена двоицы{37}.
Долго брожу в поисках бара, который не был бы баром для туристов. Бар должен быть правильным. Я ищу его на неидеальной площади, затем на идеальной улице без баров, потом возвращаюсь, заворачиваю за угол и нахожу идеальный бар на идеальной площади. Обычное небольшое белое здание. То, что это бар, понятно только по двум столам, стоящим перед его дверью на тротуаре, через дорогу — узкую и без машин — еще несколько столов и стульев на клочке пустой земли. Наконец вместо пустоты я почувствовала, что хочу есть, но этого желания недостаточно, чтобы превратить пустоту в голод. До сих пор Афины мне сопротивлялись, предлагая тарелки с мезе на двоих. Есть блюда и поменьше, если бы только я была готова сделать выбор. Наверное, я бы могла что-то выбрать, отмести другие варианты, но ведь так неинтересно?
Какое-то время сижу за одним из двух столиков на узком тротуаре. Заказываю пиво и наблюдаю за тем, как люди курят. Мне еще многое предстоит узнать о курении. Не только язык: существует ли правильный способ делать это? В киоске на пустом клочке земли газеты прижаты камнями, покупатель бормочет что-то продавцу, сигарета прилипла к его нижней губе. Официант проходит мимо меня, подаю ему знак, но он меня не видит.
Женщина за столиком на площади подзывает официанта. Он не замечает. Она зовет снова. То ли она недостаточно громкая, то ли недостаточно высокая, то ли она не похожа на ту, у кого всё в порядке с деньгами. Женщины всегда должны говорить громче, если хотят быть услышанными. Меня это не беспокоит. Не хочу, чтобы меня замечали. Я изображаю женщину, которая оказалась тут не просто так. Я бы могла ждать мужа. Меня могли продинамить. Я должна выглядеть так, будто у меня есть история. Без истории женщина рискует выглядеть слишком праздной, по крайней мере, если она сидит в кафе. Женщина в городе — это пространство для происшествий: одинокая девушка за столиком на площади выглядит как возможность, как место встречи, как нечто, что изменит ее саму или мужчину, который ее повстречает.