Разрыв полностью

Б. сказала в Париже: Да их как рыбы в море. Я ей не поверила, хотя в меню рыбы много. Наблюдая, как официант проходит мимо с подносом, я жалею, что я по-прежнему недостаточно голодна, не то что бы; мне настолько жаль, что я распределяю свои вкрапления голода между блюдами, которые проносят мимо. Рыба — маленькое блюдо, закуска. Рыбу я бы съела. Зову официанта. «Рыба закончилась», — говорит он. Тогда я ничего не буду. Одержимая идеей о рыбе, я не хочу ничего другого. Проходит пятнадцать минут, и он возвращается. Он говорит: «Я что-нибудь придумаю. Подождите». Спустя какое-то время я ем рыбу. Она великолепна (но, может, стоило выбрать салат?). Здесь можно столько всего съесть. Мы обмениваем деньги на еду, и с деньгами сложно расставаться, но как только обмен произошел, это кажется мелочью — вот же еда! А еда так непохожа на деньги и такая вкусная, что кажется, будто они вообще не имеют друг с другом ничего общего.

«Что они здесь едят?» — спросила я тебя. Мы были в кафе в месте, где я никогда не была, а ты — был, и я проголодалась.

«Что „они“ едят? Не веди себя как туристка».

«Но ведь я и есть туристка. А ты разве нет?»

«Я знаю это место от и до. Здесь, как и везде, я чувствую себя как дома».

Кафе, в котором мы сидели, было чем-то похоже на этот бар — словно у кого-то в гостях, — но там было темно, и мы не ели, и стемнело тогда раньше, так что пить можно было дольше… Но сейчас я сижу за столиком в Афинах, на улице всё еще светло, хотя небо стало более глубоким по краям, я ем рыбу, и это дешево, пью пиво, и мне очень хорошо, так хорошо, что я больше не изображаю из себя одинокую женщину: я и есть одинокая женщина. Моя позиция по умолчанию — быть преследуемой, — и я совсем об этом забыла. Расслабилась. Возможно, это делает меня уязвимой.

Подошел официант. Он говорит мне: «Мужчина угощает вас этим напитком».

Официант говорит: «Он хочет подтянуть свой английский».

Я оглядываюсь на мужчину. Он смотрит на меня. Поднимает свой бокал. Похоже, у меня нет выхода. Он подходит к моему столу. Грек, лет пятьдесят, может, старше, а может, и нет. Увесистые серебряные браслеты, крупные золотые кольца. Растекается своим жиром по стулу. Он говорит: «Мне нравятся белые женщины. Вокруг меня всё черное». Он говорит: «Меня зовут Христос, как Христа».

Боги здесь так близки со смертными, и богини оказываются брошенными ради какой-то девчонки. Они не похожи на римских богов, у которых можно что-то попросить: греческие боги требуют у своих почитателей. Единственная разница между ними и людьми в том, что они за главных, мы — нет.

«Голуби, — он показывает на птиц на площади, — грязные птицы».

Теперь на площади всё грязное.

«А как же другие, — говорю я, — горлицы? Кольчатые горлицы. У нас таких нет». У горлицы красновато-коричневое оперение, ее тельце продолговатее и меньше, чем у голубей в Англии, с белым кольцом вокруг шеи. Это точно кольчатые горлицы? Это словосочетание я знаю. Древние греки считали, что у богов есть свой язык. Что они называли вещи правильно. Я соединяю слово с тем, что вижу. Я буду рада, если они совпадут.

«Да, — говорит он, не глядя на птиц. — Эти у нас тоже есть».

Он говорит: «Я жил в Болтоне, в Манчестере. В Англии люди не такие открытые, и после полуночи всё закрыто».

Я говорю: «У вас очень хороший английский. Вы там работали?»

Он говорит: «Я был женат на англичанке. Есть дочь. Ей двадцать. Она иногда сюда приезжает».

«А сейчас вы женаты?»

Он отвечает: «Нет. Я не отхожу от традиций. Одного раза достаточно». Он говорит: «Зачем ты пришла в этот бар?»

Горлицы поднимаются над площадью сквозь заросли электропроводов.

Прочь от меня!

Мы были в баре, совсем как этот, маленьком, как чья-то гостиная, только в другом городе, и сумерки наступили рано, продлив наш поход по барам. Вошла девушка, с мужчиной — он был старше, — и они сели за соседний столик. Ты сказал: «Она симпатичная, но послушай ее». Ты сказал: «Представь, проснуться рядом с этим». Я сидела там с тобой, как напарница.

«Сколько ей, — спросил ты, — восемнадцать? Как думаешь, она студентка?» «Двадцать пять», — сказала я. Ты не видел броню ее опыта. Я видела.

Дверь бара открывалась не только внутрь, но и наружу: вперед, назад. Туда-сюда. Она бы и во время секса кричала этим голосом? Раздражало бы тебя это тогда или только на утро?

Ты можешь гнаться за своим желанием и, не способный к нему прикоснуться, можешь с ним покончить. Если ты бог, ты можешь превратить плоть в дерево, в траву, в золото, но — берегись, Мидас! — срежь тростник, и даже природа тебя осудит. Немногие девушки умеют держать рот на замке, и в этом мы максимально природны, кроме тех случаев, когда нет.

Почему я осталась с тобой в том баре? Почему не ушла? Потому что, открыв свой рот как двери, я сделала наш разговор своим домом. Диалог эротичен, даже когда не является таковым. Если я хочу жить дальше, я должна с кем-то разговаривать, и разговор должен длиться.