Разрыв полностью

Перед лотком с антикварными игрушками женщина — лицо загримировано белым, укутана в белое — имитирует статую, хочет пожать мне руку. Жестами выражаю отказ, но она молчаливо настаивает. Протягиваю руку. Она ее хватает и влажно целует, затем впихивает мне пачку салфеток, которые — теперь мы связаны прикосновением, слюной — я обязана купить. Отмахиваюсь от нее, онемев от неожиданности. Я-то подумала, что оказалась втянутой в представление, которое закончится не столь резким обменом. Она ждет денег. Она первая из встреченных мной здесь людей, кто ожидает денег, и какие, однако, ухищрения она использовала, чтобы их заполучить. Она напомнила мне, что стоит за прикосновением, напомнила, что мне не всегда нужен контакт. Всё так же без слов, мимикой, она изображает разочарование. Ее руки протянуты ко мне, но ноги крепко стоят на одном месте.

Почему ты бежишь прочь от меня?

Поскольку Первое мая — не только забастовка, но и праздник, от рынка я поднимаюсь вверх по Пниксу, зеленому холму в центре города. На цветочной поляне за белобрюхой обсерваторией греки с гитарами устраивают пикники, создают импровизированные ребетика-ансамбли. Мужчины с плоскими профилями, как на греческих вазах. Их торсы вздымаются над ногами, они статные, как кентавры. Собирают цветы для своих подруг, те плетут венки. Они не способны сделать что-то некрасивое. Трава дрожит и качается из стороны в сторону. Время остановилось. Или, вернее, его никогда не было.

Все хотят, чтобы меня было не слышно. Я и так стараюсь не разговаривать. Если бы только я могла говорить еще меньше — но книги состоят из слов. Достаю свой блокнот и пишу затупившимся карандашом. Я бы предпочла печатать, но открывать ноутбук в этом месте кажется неправильным. Отсюда я вижу Афины глазами птиц, таких как Прогна, как Филомела, глазами звезд, таких как Каллисто. Если бы я умела организовывать слова в паттерны, как пейзаж, если бы я могла обойтись без предложений, если бы линейное можно было выложить как есть, если бы алгоритмы работали…

Эхо зачахла и умерла, но я не умру, если ты мне не ответишь. Я окрепну. Голос отстал от плоти; кости каменьями стали… лишь звук живым у нее сохранился[45]. Эхо — часть пейзажа или порождена пейзажем. Она есть и не есть природа.

И все-таки эхо меняет смысл того, что повторяет, обманывает время, останавливает его, отбрасывает историю назад, при помощи повторения делает возможным другой исход.

Существует некое «подвешенное» время, пишет Энн Карсон в «Эросе горько-сладостном». Это время знакомо нам по фестивалям, где всё ускоряется или замедляется, поделенное на моменты значимости, и каждый такой момент — неважно, насколько он мал — эхо прошлогодней церемонии в словах или предметах — ритуал. Те же раскрытые зонты елей на пластиковых ногах, украшенные шарами, шляпа-ширинка-кошелек-и-часы[46], Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё.

Это отозвавшееся эхом время открывает возможности за пределами повседневности. Как и время, которое есть у тебя в праздники и на митингах. Или в любви.

Ложусь на камень. Надо мной пустота света. Я не похожа на греческих влюбленных с их венками. Я не отсюда.

Здесь, как и везде, я чувствую себя как дома…

Правда? Каково это — никогда не чувствовать себя чужаком?

Здесь, как и везде…

В глазах белеет. В этот особенный день я подвешена между ничем и ничем. Как славно.

Я думала, что добраться до Софии будет легко. Расстояние выглядело вполне преодолимым. Но, когда я приехала на афинский вокзал, выяснилось, что прямой ночной поезд отменили три месяца назад. На карте я видела станции и линию, которая их вроде бы связывала, но на практике соединить эти точки оказалось сложнее. А я-то думала, что наладить связь будет легко, или, по крайней мере, возможно.