Разрыв полностью

Здесь, на блошином рынке, продаются обыденные предметы, но не для того, чтобы их использовали по прямому назначению. Теперь они существуют, чтобы на них смотрели, и мы забыли, для чего нужны некоторые из них, хотя за многими тянется шлейф применения. Это нормально: немногое можно рассматривать, не задумываясь, какую пользу оно принесет. Может быть, и вовсе только искусство — поэтому оно вызывает такой переполох. Полезность заканчивается на границе с рамой — или с бархатной лентой, если работу нельзя обрамить, — поэтому искусство злит людей. Предметы на блошином рынке сообщают нам о вышедших из употребления способах пользования в отсутствии конечных пользователей. Время унесло их в прошлое быстрее, чем вещи, которые были настолько полезны, что сломались или износились прежде, чем оказаться на прилавках: разрыв между поколениями. Мы перестали понимать их назначение, и нам предлагают связать их друг с другом, сгруппировать их, брошенные в кучу, — какие-то штуки и лавальер, лорнет и ручную швейную машинку, — изобрести новые сценарии для поцарапанного, дефектного, нерабочего. Но как не собрать то, что оказалось под рукой, во что-то незавершенное, неидеальное, ошибочное, как создавать смыслы из неполного алфавита? Ведь в конце концов это обноски чьих-то жизней, вещи, от которых кто-то хотел избавиться.

Я сентиментальна, еще как, но не по поводу вещей, которые не связаны с моими воспоминаниями. «Сентиментальность» происходит от sentir («чувствовать») — снова это слово для физической и эмоциональной памяти. Сентиментальность — чувство, которое опредмечивает. Она кристаллизует чувство, превращая его в сувенир, в вещь, позволяющую хранить — но не проживать — эмоцию. Обмен она не продлевает, но когда никто не занимает наши мысли, или когда с нашими чувствами что-то не так (их не принимают), или когда те, кого мы любим, не проявляют заботу, не слушают или не коммуницируют через что-то еще, тогда да, — мы обращаемся к ней.

О да, предметы — приятный предмет для размышлений.

Но стоит сломать памятную вещь — выбросить кольцо, разбить подаренную вазу — и придется переформулировать, возможно, даже переговорить с кем-то, если это еще возможно. Однако люди не ломают вещи, по крайней мере не специально или не часто. На этом рынке полно вещей определенного типа — от которых сложно избавиться. Мне хорошо знакомо навязчивое присутствие вещей: когда покупаешь что-то дешевое, или не в твоем вкусе, или в честь обреченных отношений, когда идешь на компромисс — вещь может остаться с тобой навечно. Если тебе так и не удалось вложиться во что-то подходящее, ты, защищенная со всех сторон неидеальными воплощениями, не желая бросать деньги на ветер, можешь отвернуться от вещей целиком, отказываясь о них думать. Эти полуиспользованные, блокирующие эмоции вещи продолжат свое существование и после нашей смерти, когда кто-то другой станет их заложником. Хорошо, что есть молодое поколение: если бы не они, как бы мы продолжали жить? После определенного возраста всё накопленное теряет значение, но его можно переприсвоить, передавая вещи дальше или обещая это сделать. Не принадлежащие ни нам, ни нашим наследникам, реликвии приобретают ценность без значения. Даже в виртуальном мире мы можем что-то наследовать от унаследованных объектов.