В случае если мы сможем избавиться от музеев, которые носим в себе, если перестанем продавать себе билеты в галереи, живущие в наших черепах, мы сумеем созерцать искусство, которое воссоздает цель волшебника: изменение структуры реальности с помощью манипуляции живыми символами{82}.
В объектно-ориентированном программировании «наследованием» называют поведение, которое может быть перенесено на другие объекты. В программировании объект, разумеется, не трехмерный: это данные плюс метод. Запрограммированный объект — это его характеристики плюс то, как он используется: его данные инкапсулированы в функциях. Тогда зачем называть его объектом, зачем облекать его в фигуру речи? Дело в том, что программирование семантично. Названия — инструменты «схватывания», наведения мостов между концепцией и кодом — и то, с помощью чего они схватывают, имеет физическую форму, или по крайней мере так кажется. Язык программирования метафоричен: его «объекты» соотносятся с объектами реального мира. Когда мы называем данные + метод «библиотекой» или «чекаутом», их легче понимать, обслуживать, развивать как виртуальное, но среди прочего это говорит о том, что наши принципы поведения берут начало в реальном мире. Виртуальный объект — на самом деле чемодан без ручки, штука, безделушка, предмет светской беседы, сам по себе ненужный до тех пор, пока не вызовет наш отклик. Как и в реальном мире, «наследование» порождает «иерархию» — принципы поведения переносятся с объекта на все его отношения. Следуя физическим метафорам, мы повторяем ошибки Реальной Жизни в интернете. Так не должно было случиться. Cеть могла быть идеальной в своей абстрактности. Она могла дать нам шанс.
Если классификация не идеальна, не вполне исчерпывающа, то во всех отношениях предпочтительнее разграничение случайное, — оно по крайней мере дает пищу фантазии{83}.
Мы создаем вещи, не вполне понимая зачем. Может, нам просто нравится акт создания. Мы объясняем создание вещей стремлением удовлетворить наши потребности, которые, впрочем, едва ли понимаем сами. Невозможно иметь представление обо всех назначениях вещи или пытаться создать нечто исключительно полезное, ведь мы не знаем, чем всё закончится: бутылка из-под молока станет вазой, писсуар — скульптурой Дюшана. Мы не можем предугадать, когда или каким образом вещи нас покинут, сломаются ли, износятся ли, в какой момент по колготкам пойдет стрелка, закончится ли история стакана тем, что он разобьется вдребезги, брошенный из одного конца комнаты в другой (ты мог в кого-нибудь попасть!), или переживет нас. Поэтому мы и избавляемся от них, показываем, кто здесь главный, отдаем, выбрасываем их. Чтобы использовать вещи, мы должны разорвать с ними связь. Вещи должны отличаться от нас, чтобы мы могли функционировать. Мы должны быть уверены, что мы — не-объекты.
«Просто ты не в моем вкусе», — сказал ты мне однажды.
То есть я была ничем, ну или практически ничем. Как бы там ни было, ты сказал, что тебе никогда особенно не нравился цвет моих глаз. Наверное, окажись ты на амстердамском блошином рынке, ты бы нашел стеклянные глаза, которые бы лучше подошли одному из нас. Ты разобрал меня на запчасти, или я сделала это сама, добровольно, чего бы мне это ни стоило, чего бы они ни стоили для тебя. Я знала свой рынок, привыкла к тому, что мужчины воспринимают меня по частям. Разобраться на части — лучший способ пересобрать себя заново или смириться с собственной разобранностью. Что-то внутри меня хочет ломать всё вокруг, в том числе себя.
So break me to small parts[69].