Амстердам целиком сделан из материальных вещей. Возможно, потому что людям пришлось самим создавать землю, кирпич за кирпичом отвоевывая ее у моря. По всем законам я должна была быть ниже ватерлинии уже больше чем наполовину. Там, где местные новые здания не похожи на грузовые контейнеры, они выглядят как корабли. Мне рассказывали, что когда-то в этом районе царили грубые нравы. Теперь грубо отделанные склады с их тщательно оберегаемыми неровностями стали барами и квартирами, галереей, музеем. Джентрификацию придумали в Северной Европе: это называется потрепанный шик — взять что-то старое и переделать, но не для того, чтобы оно выглядело как новое, а чтобы по-прежнему выглядело старым, и при этом объявить, что так гораздо лучше. Я говорю о старом, не в смысле антикварном (подлинном, кошерном), я имею в виду старые, по-настоящему старые вещи — стоптанные, изношенные, — утверждается, что они лучше чего-то нового, блестящего или исправно работающего, что они более аутентичные из-за того, что с ними сделали. Пуританство. И даже учитывая то, что я сама пуританка (из тех, кто почитает отсутствие окулюса), я слишком рассеянная, чтобы обращать внимание на подобные детали.
Нахожу кафе, заканчиваю блокнот. Тридцать тысяч слов. Кажется, это довольно много. В этот момент ты присылаешь мне имейл, спрашиваешь, когда я возвращаюсь в Лондон:
Время — очень полезная вещь, когда вы хотите успеть на поезд, но в других случаях, наверное, не слишком.
Уезжаю из Амстердама позже, чем рассчитывала. Всё больше замедляюсь.
Могу сказать что-то по-немецки, хотя вообще по-немецки я не говорю.
Вернувшись на платформу, я курю, жду и высматриваю с обеих сторон поезда, рядом со мной те же поезда высматривает танцовщик, который едет в Веймар. Он молод, красив и нервничает. Прикуривает мне сигарету, спрашивает, что я пишу. Я рассказываю.
Он говорит: «Не люблю общаться в интернете. Всегда приходится объяснять, что я имею в виду. Со словами у меня не очень».
«Но ты же говоришь на четырех языках». Он успел мне об этом рассказать: по-французски, по-голландски, по-испански и по-английски. Да, говорит, по-немецки он тоже немного понимает. Но писать не может, нет.
«А я наоборот, — говорю я. — К тому же, хороший писатель может написать что-то такое, что даже в одном языке имеет два разных значения».
«Ой, — отвечает он, — вот теперь я совсем запутался».
Берлин — последний на пути город, который я не знаю и на знакомство с которым у меня уже не осталось сил. На вокзале — стеклянном восьмиуровневом пазле с кучей магазинов без прямого перехода в метро — меня никто не встречает, и я не могу выбраться. Кажется, я слишком устала, чтобы выбраться отсюда. Смотрю на карту, но город слишком большой: больше Рима и Парижа, больше Амстердама, Афин и Софии. Я сдаюсь — хоть раз возьму такси.