Поворот. Свет в глаза. Но врагов не видать. Только взгляд. Нет, не взгляд — два пылающих взгляда. Два портрета глядели со стен — всё же два. Значит, правильно я рассчитал: он убил их обоих. А не только Чжэн Хэ. Полководец Чжу Ди грозным взглядом смотрел мне в лицо — и вставали войска, и драконы летели над полем! И монгольская конница падала в пыль. И былые владыки с позором бежали от войск Поднебесной; и солдатские ноги вгоняли в кровавую грязь их знамёна! То порядок громил взбунтовавшийся хаос, то небесная мудрость вступала в права. И не ставший ещё Сыном Неба, властелином Юнлэ, нёс Чжу Ди эту мудрость, чтоб сиять ей в веках… Я там не был, но был я в другом, тоже важном бою. Мы в крови и поту пробивались к своим кораблям, и врагов втрое, вчетверо больше, чем нас. Двадцать ли — через стрелы и копья, по телам и своих, и чужих. И он шёл впереди — он, Чжэн Хэ — исполин, нынче строго глядящий с портрета, — столь же строго, как раньше в бою, — только всё ж одобрительно-строго. Он, водивший флоты в те моря, где не знали флотов Поднебесной. Да, по суше добрался я дальше него — но портрет обогнал меня всё ж. А быть может, привёл, показал мне дорогу?.. Или меч мне помог? Коготь тигра в руке, устремлённый к возмездию меч! Меч Чжэн Хэ. Не по росту он мне, ведь Чжэн Хэ — исполин, — но отмстить должен этот клинок! Приспособился я, и владею, как будто он мой… Может, мне флотоводец помог, и душа его вплавлена в сталь — и сейчас она рядом со мной. И возмездье свершаю не я, а она!.. Как возвышенна мысль! Но едва ли верна. Я, наверное, сам дотащился сюда. Без могучего флота, без богини Тяньфэй. Лишь с желанием мстить — или местью своей возвратить равновесие в мир? Я не знаю — и грустно не знать… И, наверное, странен и даже немного нелеп загрустивший задумчиво тигр!
Я смотрел на гигантов, желавших стать всем, от которых остались одни лишь портреты, и чужая земля окружала меня. И мне было страшней, чем тогда на Силане в бою. Ведь тогда знали цель. Грандиозную цель! И мечта нас несла. Ветер дул в паруса, ветер гнал нас вперёд — ветер воли Чжэн Хэ — и мы мчались, влекомые им. А сейчас нет мечты. Только долг. Перед ними двумя. Сыном Неба — и властителем вод. И ещё — пред собой! И пред мёртвой мечтою. Трое нас — тех, кто знает, зачем же я здесь. Два портрета и я. И есть где-то четвёртый. А когда всё свершится, останутся трое опять. Или двое? Иль вообще никого?
Ну, ответьте же мне! Смысл — в чём смысл? Вы хотели стать всем, а остались ничем. Лишь портретами в варварской дальней стране — и в руках у врага! А деянья ушли. И уже — ни следа!.. И вдруг — тьма — и багровый огонь! Жар — в лицо! Вихри пламени били меня, опаляя глаза, и не видел я больше Чжэн Хэ — видел только огонь. И гиганты морей превращались в него, и чудовищный дым уносил в никуда всё величье, всю мощь… Крик! Этот крик, раздирающий мир! Как кричали горящие мачты, как слезами струилась смола, как хотела уменьшить огонь, — но багровый цветок лишь страшней распускал лепестки — словно спрут, пожирающий плоть. Нет — гигантский дракон, пожирающий душу, мечту! И я видел Чжэн Хэ — он метался — не он — его дух — и пытался залить это пламя — не слезами, а кровью своей — и багровая кровь не смирённой души вихрем гнева хлестала дракона — но тот только смеялся в ответ и глотал корабли — и не мог флотоводец спасти своих чад. А они простирали к нему руки мачт и кричали, молили: «Спаси!» — но трещали и падали руки, и моленья, рыдая, трещали в печи. И Тяньфэй в алом платье неслась над водой и бессильно рыдала, столь же слабая перед огнём, как цветок пред драконом. И я плакал, бессильный тому помешать — я, который в бою был достоин Чжэн Хэ и в дальнейшем, наверное, тоже. А иначе б сюда не дошёл… Как же больно смотреть на погибель величья, на его превращенье в ничто!.. Сколько замыслов! Сколько надежд! Я — единственный, помнящий их, — да и то совершенно случайно. И сейчас, средь возникшего в мыслях огня, среди гибели флота — наяву иль в бреду? — во враждебном, с ловушками, замке, под прицелом, возможно, уже — я застыл, вспоминая.
…Ночь. Я на палубе. Волны — в борта. Вдруг — удар! И меня, словно щепку, швырнуло куда-то, и ударом о доску отбросило в тьму… Я очнулся. Боль. Круги пред глазами — цвета листьев — иль, может, травы — до сравнений ли здесь! — просто гнусно во рту и мутится слегка в голове.
Щель — и свет. Любопытство сильнее, чем боль. Я подполз и взглянул. И услышал — хоть знал, что не стоило слушать. Обнаружат — и смерть. Надо было скорей уползать — и волнение моря могло мне помочь — как уже помогло оказаться мне здесь, обманув часовых. Да — уйти и забыть. Только я не ушёл. Прислонив к щели ухо, напряжённый, готовый бежать или драться, я внимательно слушал — и душой — всей душой открывался тому, что лилось через щель, что должно быть секретом для всех, и узнавшему — смерть.