Я стоял, а точнее — сидел. Ибо ноги внезапно ослабли. И сверкающий коготь чуть было не выпал из рук — но я всё же его удержал! Нежный девичий взгляд, милый лик, преисполненный светом — как парила она на чудесном холсте, видно, писанном мастером, знавшим, как пишут у нас, и сумевшим достойно смешать их и наше искусство. Не искусство то — жизнь! Взгляд — всего лишь мгновенье назад. День иль вечность назад — да не всё ли равно? Ведь надежда ушла, и портрет подтвердил: «Да, ушла»… Ожидал, понимал — но надеялся, верил: неправ… Оказалось, что прав — безнадёжно, убийственно прав. Кем же быть ей ещё — ей, прекрасной, как сон, сочетающей нежность цветка с трепетаньем луча в дуновенье, рождённом крылом мотылька? Ей, возникшей в смешенье миров, ей, в чудеснейшем лике которой и не менее чудной душе так прекрасно слилась наша кровь с кровью варваров западных стан! Нет, не варваров! Хоть он и враг, но назвать его варваром я не могу. Он — достойнейший — кроме, конечно же, тех, чьи портреты висят у него. И она — его дочь. От чего защищал он свой мир — то пришло к нему в дом. Не пришло. Сам привёл. И не с грозною массой людей на больших кораблях, с мощью войска и с силою дэ императора нашей страны, а пройдя бесконечные тысячи ли по враждебным и страшным путям. Я, единственный в мире, могу оценить. Я, прошедший по этим путям. Но прошедший один, без ребёнка. Значит, мне не дано оценить. Даже мне!.. И принёс он от нас не опасность и зло, а изысканность, нежность, красу… А как шёл он, скрываясь, боясь — хоть нельзя применить к нему слово «боясь»! Я, изведавший многое, знал, сквозь какие горнила он шёл, и какие мученья грозили ему при поимке. Уж пытать-то умеют — и в Срединной стране, и в других!.. А боязнь за неё? За такую бояться — не стыд… Я глядел на портрет, утопал в её взоре. И плыла она в воздухе, как мотылёк, и в нежнейших касаньях трепещущих крыльев души возникал ветерок, и тихонечко гладил меня, и тонул я в объятьях его, и едва ощутимые руки ласкали мне щеки и лоб, и, забыв обо всём, я летел вместе с ней — в полуяви и в полумечте… Полуявь! Всё ж была она сутки назад — та, увидев которую, понял: жил на свете не зря. Даже если умру, не свершив, не отмстив — буду знать, что сюда добирался не зря. Средь толпы, среди чуждых мне лиц — как устал я от чуждых земель! — за бескрайние годы пути я впервые почувствовал запах цветущей родной мэйхуа, я впервые услышал журчанье ручья у скамейки в саду — я впервые за долгие годы стал опять, кем я был, — не клинком, предназначенным мстить, не отточенным когтем, стремящимся к жертве, — а тончайшим, чуть грустным поэтом, над стихами которого часто роняли слезу знатоки. Я опять был собой, я душою смотрел на неё — на приплывшую в мир из мечты — хоть мечты уж и не было вовсе… Был усталый седой человек — да, слегка поседевший, хоть не старый ещё, был чудовищный путь — через горы, пески — и людей, преисполненных злом. Самарканд и Герат, Трапезунд и Никея — средь воюющих стран, среди мелких царьков, средь вражды и убийств — и потом — по Европе — столь ничтожной и жалкой в сравненье с моей Поднебесной!.. Нет, не жалкой! Вспоминаю громаду собора, острый шпиль, устремившийся ввысь, силу камня, по воле людской одолевшую тяжесть и в ликующем гимне гремящую мощно: «Приди! Сильный — к силе. Приди!» Здесь — порыв к единению Неба с Землёй, гордый дух, не смиренно молящий: «Сойди к нам с небес! Сделай милость: сойди!», а шагающий сам — в воле, силе и славе. Здесь есть музыка космоса — та, где энергия ян торжествует, где не тихая благостность в общем покое, а могучий порыв. Здесь — опасность и мощь, красота и чрезмерность. Привлекает. Страшит. Вызывает почтенье. И дерзну ль обозвать созидателей чуда словом «варвары»? Нет, не дерзну. И могу ли сказать, что был прав император Юнлэ, пожелав подчинить этот мир? Не могу. Но величие замысла помню. И поэтому мщу… А что будет, когда их энергия ян устремится не ввысь, а в моря, как и наша? И найдутся свои и Чжу Ди, и Чжэн Хэ?.. А какое мне дело до них — до Чжу Ди, до Чжэн Хэ, до владык, флотоводцев, музыкантов, ваятелей, зодчих — когда рядом она? Впрочем, нет: музыканты нужны, и художники тоже — чтоб воспеть красоту. Хотя что они могут воспеть? Рядом с ней их творенья — ничто, отражения солнца в воде рядом с истинным солнцем.
