Цвет одежд, как огонь. Лик — как лик мудреца. Речь достойна богов… И не громкостью слов, а их смыслом начинала светиться душа, и я слушал и впитывал их — и простор океана казался простором судьбы, и я видел суда — мириады судов! — устремившихся вдаль, покоряя весь мир! — не по суше — по морю! — и быстрее коней мчащих войско вперёд — на таинственный запад — где когда-то шагал грозной поступью Рим, может, даже сравнимый слегка с Поднебесной, — и откуда войска Искандера в незапамятной древности шли на восток — чтобы мир стал един. А теперь это делаем мы, и несут корабли нас вперёд через водные дали, открывают просторы Земли — чтоб на их парусах прилетела гармония в мир. И когда изначальный порядок вернётся сюда, инь и ян обретут единенье, и Священный владыка наш станет владыкой Земли — не по имени лишь, а по сути — вот тогда облечётся во плоть золотая мечта императора Цинь Ши-хуанди. Эликсир вечной жизни. Он возникнет и вправду, и его можно будет найти, и на поиск отправится флот — как за много столетий до нас. Но иной сейчас флот, и иной флотоводец — и мы сделаем то, что не смог властелин, оградивший стеной нас от мира. Что не сделал создатель империи Цинь — сможет сделать Сын Неба, император Юнлэ, захвативши весь мир! Нет, не так: побудивши весь мир добровольно склониться пред ним.
Мощь картин потрясала меня… мощь людей — властелина Земли и владыки морей… А теперь они просто портреты, и не стали ни тем, ни другим. Как печально всё это! Так печально, как пенье цикад при восходе луны у беседки, глядящей на реку. Серебрится дорожка в воде, а ведёт в никуда, хоть казалось, — к луне. Серебрятся слова, устремлявшие вдаль, за пределы небес — только свет, их родивший, погас — и ни мне, ни другим не зажечь его вновь.
А тогда вдруг почудилось мне: «Не Чжэн Хэ, а я сам говорю! Мои мысли, желанья, мечты — словно я диктовал флотоводцу. Может, вправду, какой-то советник — подобье моё?.. Как я смею! Я — никто, а Чжэн Хэ — исполин, величайший мечтатель — и не жалкий поэт, созидатель словес, а гигант и мудрец, воплотитель мечты — им самим же рождённой мечты! И как смею я думать, что букашка, подобная мне, вдохновила гиганта! Мне — лишь счастье и гордость, что слышал его — и надежда помочь — как кузнечик слону! — но хоть так приобщиться к величью и благу. И с восторгом и трепетом всею душой созерцать золотую крупицу, ненароком попавшую в душу, отколовшись от яркого солнца идеи Чжэн Хэ!»
А как было прекрасно! Небывалый, невиданный флот шёл по пенным волнам, и владыки прибрежных земель с выраженьем почтенья и страха принимали его, и признавши себя подчинёнными нашей страны, посылали подарки и дань — всё чудесное, что только можно найти в их лесах и морях, в их горах и долинах — золотых леопардов и львов, благовонные смолы, парчу — и присягу на жёлтом блестящем листе, золотом, словно солнечный свет. Вот как пишут цари повелителю мира — на нетленном металле — чтоб слова были столь же нетленны. А ведь это всего лишь начало! Тридцать тысяч людей на шестидесяти с лишним судах — колоссальная сила — но насколько ничтожна она перед тем, что манило в грядущем! Много сотен судов — и громадное войско, по сияющим водам плывущее вдаль — во все земли, омытые морем, во все земли, забывшие истинный путь. Корабли, создающие мир, на своих парусах разносящие сущность его — силу
И багровое пламя ушло — и внезапно услышал я пенье цикады. Где? Неужто в душе? Там она уж давно не поёт — от тоски и от тяжести дней. И живая цикада давно умерла. Прожила свои годы личинкой в земле, потом месяц пропела, лаская мне слух. Сколько лет уже шёл без неё! Только клеточку всё же ношу. Посмотрю — и припомню цикаду. Загрущу под негромкое пенье. И почувствую: дома. Всё ж вернулся. Живой… И мне так хорошо… И могу идти дальше — удаляясь от дома.