И промчались года — нет, десятки годов. И в рассказе — давно не ребёнка — вдруг возник старый город, магазин — и старик, возвращающий сказку. И принцесса с кольцом поманила туда. И улыбку, светлее, чем лебедь на волнах времён, подарил старый кукольный мастер.
Я красивый и пушистый. Это все говорят. И когда гладят за ухом, и когда чешут живот. Только вот заключают в кошачью тюрьму. Заманили обманом — приласкали, погладили, дали открытую сумку. Я доверчиво прыгнул в неё — ожидал, что на дачу везут. Там свобода, веселье — мышки, бабочки, можно лягушку поймать. Есть не буду — но так, поиграю. Поиграл!.. Зал, стеклянные клетки. В них коты всех пород и мастей. И тоскливые взгляды. Что за ужас? Куда я попал? Вы куда привезли? Доверял вам, любил, а вы — в клетку! Я рванулся, оскалился. Лапой — удар! — только мимо. И умелой рукой кто-то стиснул меня и забросил в стеклянную пасть. И закрылась она. Я ударил всем телом, отлетел — и ударил опять — только мог и не бить. И не думало треснуть стекло — а в ответ на мой плачущий крик из соседней клетушки раздался ехиднейший «мяв!» Хоть он рыжий и наглый, этот кот никогда б не посмел так мяукнуть на воле. Я в два раза крупней и, хоть молод ещё, но на даче всех местных котов разогнал — и немало собак убегало, скуля, с поцарапанной мордой. Но сейчас?.. Демонстрировать глупость, повторно бросаясь на стену, я не стал. Отвернулся презрительно. Лёг, спрятав голову в хвост, отшвырнул окружающий мир и глядел в бездну тьмы, одинок, лишь с Великим Котом. И не плакал пред ним. И рука меня гладила — нежно, умело, и слова доносились: «хороший», «пушистый» — и с какой-то особой умильной просительной ноткой — только я, каменея, молчал. Хочешь услышать пыхтенье, мурлыканье? Нет! И она, чуть не плача, ушла. И просила служителей: «Вы уж гладьте его!» И с угрозой: «Тут есть видеокамера, я буду всё время смотреть и не дай бог, что не так!» И когда она вышла — а я так и не повернул головы — то услышал: «Да, капризная дамочка! Для спокойствия лучше к коту лишний раз подойти» — и кто-то из них прикоснулся ко мне — и рука была не предательской, — и я тихо мяукнул в ответ.
А потом как-то жил — равнодушный ко всем. Рыжий, чувствуя безнаказанность, задирался, мяукал, дразнил — и, не видя ответа, отходил с оскорбительным «мяв!» — а потом лез опять. И другие пытались общаться. И по-дружески, и с элементами флирта — и разочарованно прекращали попытки. Подходили служители — гладить, кормить. Я съедал свою пайку — и опять — носом в хвост — и лежал, отрешившись от всех, говоря лишь с Великим Котом. А тюремная жизнь интенсивно текла. Открывались и вновь закрывались стеклянные двери — и одних заключённых сменяли другие. Визги радости, вопли разлуки — сколько слышал я их! Как, забыв о достоинстве, важные кошки бросались к хозяйкам — и с презреньем глядел я на жалких рабынь. Но когда кот молчал, повернувшись спиною к предавшей когда-то руке — я его уважал. Но обычно я и ухом не вёл на тюремные звуки. И вдруг общий восхищённо-завистливый взвизг. Восхищённый — котов, а завистливый — кошек. Я лениво поднялся, потянулся, переступил с лапы на лапу — и вдруг прыгнул, забыв про стекло, прямо к свету сияющих глаз — и, конечно, позорно упал, чудом нос не разбив о прозрачную стену. И под злобно-ликующий «мяв» рыжей твари я смотрел на пушистое белое чудо с голубыми глазами — и тонул в них навек. Грациозно поднявшись, она тоже шагнула к стеклу — и вдруг мило и нежно мяукнула мне. И ни стен, ни людей, ни котов — никого — лишь два слившихся взгляда. И когда через три, пять, пятнадцать часов — я не знаю — часов не считал — дали пайку — я всё так же стоял у стены, позабыв про еду. И ещё через десять-пятнадцать часов… И она неотрывно смотрела в стекло. И я слышал служителей: «Жалко кота. Может, пустим общаться?» И в ответ: «Ты не видел хозяйку блондинки? Она штрафами нас разорит. А супруг у неё — прокурор. Установили тут видеокамеры, чтоб за кошкой следить — и ещё матюгальник, чтоб орать, если что». И служитель сочувственно почесал меня за ухом — и я даже мурлыкнул ему, не поняв многих слов, но ответив на ласку.
Так прошло два-три- …сколько-то дней. И, хоть рыжий истошно орал, безуспешно пытаясь привлечь её взгляд, хоть какие-то кошки ревниво шипели, уставясь в стекло, хоть кого-то швыряли в тюрьму. а других уводили домой — в мире были лишь мы, двое светлых во тьме — и Великий Всеблагостный Кот единил нас пред ликом своим. А потом — нарастающий стук каблуков — и хозяйка, ворвавшись, как вихрь, устремилась ко мне — обнимать. Я отбивался, кричал, — когти всё-таки в ход не пускал, — но тут к ней прибежала подмога — и шесть рук меня сунули в сумку — и домой! — и я даже не смог бросить ей на прощание взгляд. И последнее, бьющее в уши — оглушительный злобно-ликующий «мяв» рыжей твари.