Падре! Перед смертью не лгут. Мы знакомы уж тысячу лет, потому пригласил Вас сюда, хотя я не католик — и вообще не крещён. Да, Вы мне предлагали не раз, говорили: «Есть вера в душе! Невозможно без веры такое писать — эти мессы, хоралы! Сами стены собора рыдают в их звуках — и в рыданье, высоком и чистом, доходящим до самых сердечных глубин — поднимают молящихся к свету, к милосердью Престола Господня. А когда вдруг в раскатах — невиданно грозных и гневных — ощущают греховность свою, видят пекло с ревущим распахнутым зевом, видят ужас, готовый пожрать, поглотить, погрузить в бездну мук — вечных яростных мук — то внезапно средь ужаса, с дивною силой, но при этом и нежно и ласково, ангельский хор возвещает: „Приходит Она!“ — и на все сокрушённые души проливается свет — из гармонии нот, становящейся зримой — из сиянья небесной зари, зажигаемой в храме — и неслышно сходящей, смиряющей ад, бесконечной любви Божьей Матери, Девы Марии». Слово в слово запомнил я Ваши слова — в них весь смысл, оправдание жизни моей, хотя я не крещён — и не буду крещён — уж не гневайтесь, падре! А зачем Вас позвал? Чтоб свидетелю жизни моей, восприемнику детищ моих — этих месс и хоралов — рассказать о корнях и истоках. Чтоб быть честным пред Богом и Вами — хоть не верую в Бога — и, быть может, пред смертью лишусь Вашей дружбы. Здесь лет сорок назад — а точней, сорок два, плюс сто семьдесят дней да ещё три часа, — я ведь время считаю не с дня появленья Христа — у меня своя эра, и начало — тот день, — так в начале времён я был в храме. В нашем храме, где Вы — тогда — юный священник, и епископ — сейчас. Не с молитвой. Турист. Храм — старинный, прекрасный — как музей — а ещё пенье хора… Я б сказал — как в раю — но имея в виду не Божественный рай, а земную приятность для слуха и раздёрганных нервов. Вы же знаете жизнь музыканта! Виноват, что посмел осквернить это слово примененьем к тому, кем я был. Стадионы и дёрганье толп под истошные крики с эстрады. Ритм, копытами лупящий в мозг, превращающий мысли в труху, превращающий чувства в бессмысленный блуд, превращающий души в песок, неспособный принять хоть какую-то форму — разве что под влиянием слёз — ненадолго. А мне нравились эти огни, искажённые лица, распалённые девки, сразу после концерта летящие в ритм!.. Но немного устал, расслаблялся душой, чтобы с новыми силами — в ритм!.. Да, так было — и не первый уж раз, и не в первом уж храме. И я знал: жизнь моя такова — и мне нравился ритм. И под сводами храма, сохраняя торжественный вид, с нерушимой серьёзностью взора, я придумывал ритм — новый, бьющий сильней — и сильней распаляющий женское стадо, готовое лечь предо мной. Вдруг — касанье руки. Я аж вздрогнул. Неужели утратил контроль над собой и задёргал рукой иль ногой — и меня выдворяют из храма? Неприятно и стыдно. Я, кумир многих тысяч — как нашкодивший мальчик, пойду — весь пунцовый, с опущенным взором, провожаемый вежливым, но непреклонным монахом и брезгливыми взглядами статуй и старух-богомолок, поджавших презрительно губы?..