Обернулся. Мантилья, вуаль и слова: «Вы так слушали мессу! Вы касались душой её нот — и они оживали во мне. Вам спасибо! Вы дали понять, что есть Бог, что есть смысл — и как надо в них жить. Вы спасли мою душу — и спасибо, что есть Вы такой!» И склонилась к руке, и коснулась губами, отбросив вуаль. Я стоял — и не знал, как ещё не обрушился пол, как не рухнул я в ад — я, бесстыже глядящий в наполненный музыкой храм, видя в нём стадион с колыханием толп. Не разверзся же пол потому, что увлёк бы за мной и её — и она удержала готовые рухнуть тяжёлые плиты и дрожащие в гневе устои земли. А она распрямилась, и с овала лица — два луча — и не чёрное пламя испанских, переполненных жаром молитв экстатических глаз — а бездонная ширь и бездонная высь наднебесных чертогов, глубина, где тонуть и тонуть, понимая, что тонешь в любви — не земной, а которой спасается мир. И ещё я не выплыл, чтоб что-то сказать, а лучи — от меня, и движение — прочь — в сердце храма, в средоточие нот и молитв. Я лишь крикнул: «Кто Вы?» — и ответил мне хор сотрясающем стены собора и усиленном ими стократ торжествующим именем Девы: «Мария!» И не смел я шагнуть, устремиться за ней — чтоб не дать ей уйти, чтоб её задержать. Ноги вплавились в камни, камни рушились вниз — но гремящее имя поднимало их ввысь — и в борьбе двух начал я стоял, разрываем на части — и грехи, распалённо визжа, как мартышки, как мелкие бесы, облепляли меня и тянули в геенну — только своды гремели: «Мария!» Хор — не знаю уж, как, где брал силы и голос — возглашал за пределом земного: «Мария!» — и на грани, за гранью, на пределе всех нервов и сил я включился в тот хор — без единого звука, но с гимном, неустанно звучащим в душе, прославляющем имя Её. И — чьей милостью, властью? — если б ведал, воздал бы хвалу! — вдруг почувствовал лёгкость в душе — и исчезла проклятая нечисть — и уж пол под ногами не падал, а дыбился ввысь, поднимая меня. И с последними звуками гимна я пошёл, побежал, полетел в свой приют — место блуда, вдруг ставшее кельей — и сидел двое суток — без еды — лишь с водой — и писал, чтоб успеть, чтоб не дать этим звукам исчезнуть, чтоб впечатать их в вечность — навек! И я слышал слова: «Вам спасибо, что есть Вы такой!» — и всей силой стыда делал всё, чтобы их оправдать. А потом — прямо в храм. Я не думал о виде своём, я не думал о взглядах людей — я шагал, чтоб скорей дать созданию жизнь — чтобы имя Её прозвучало во храме — и она бы спустилась с небес на призыв. Я потом осознал: воспалённые веки, щетина, в ярко-красных прожилках глаза — вот причина испуга прохожих. Хорошо, что недлинным был путь, и не встретились стражи порядка.
Я вошёл. Полумрак. В храме не было службы. Были люди в сутанах — только не было лиц. Я не видел, к кому обратиться. Равнодушный чиновник от церкви — не такому читать мои ноты!.. И увидел лицо. Так мы встретились, падре. Да, сначала у Вас — опасенье в глазах — но не вызвали помощь — и, проникши за внешность, увидели суть. А другой бы и впрямь вызвал дюжих монахов — и меня б попросили уйти. Вы ж решились остаться со мною вдвоём — и я только потом понял смысл облегчённого вздоха при открытии нот. Вы ж боялись, что вытащу нож!.. А потом — Вы и ноты. Партитура и Вы. Две различные сущности стали одной — и я явственно слышал: Ваш череп, как купол собора, гудел от гремящего имени Девы. А почтение в Ваших глазах… Падре! Значит, мне удалось, значит, смог я восславить Её. В меру сил — моих жалких, источенных бесами сил — но, отбросивши бесов, сумею восславить сильней!..
Я порвал все контракты, заплатил неустойки — и для мира исчез. Изменил даже имя, осквернённое мной — чтобы с чистой доски вновь писать свою жизнь — жизнь во славу Её! И писал я во славу Её — и звучали хоралы и мессы — в Вашем храме, а дальше — в других — и Её призывали: «Приди!» Почему оставался я здесь, как ни звали меня для врученья наград — самых высших, почётных? Потому что во храме я встретил её — и в нём ждал новой встречи. Вы представьте: уехал бы я, мне б король, президент, папа римский вручали б награду — а она бы пришла — и искала б меня — и призыв бы звучал — лживый, корчащий рожи призыв — и смеялись бы бесы: «Пришла! Обманули тебя! Не дождался! Ушёл!» — и металась она б среди гадостных харь в осквернённом изменой соборе — а я б слушал хвалебные речи, раздуваясь от спеси! Да разверзнись земля подо мной — было б мало тогда!.. Не смотрите Вы так! Стыдно мне перед Вами. Не небесной — земной — посвящал я хоралы и мессы — и мильоны молились под них — и молились небесной. Так что, может, я грешен не столь?
…Встреча? Встреча всё же была — в восемнадцатый год моей эры. Снова храм, снова музыка — только моя — и сердечный призыв. Почему-то особенно сильный: «Приди!» И — касанье руки. И мантилья с вуалью, и губы к руке — и опять чудо глаз, раскрывающих мир — и слова: «Вам спасибо вдвойне: что Вы есть — и что пишите это». Жест, объемлющий мир — и звучание хора: «Мария!» — и она, уходящая прочь. Снова прочь, несмотря на призыв! Все усилья души, весь подъём над собой — всё напрасно. Ушла.