И мы шли, словно пара влюблённых, и рука моя с красным рубцом от стрелы прикасалась к руке, сотворившей рубец. Я гораздо сильней, только руки ей крепко связал — ведь уйти не должна!.. И мы шли средь ветвей и цветов, и стрекозы летали вокруг, и жужжали шмели, и природа цвела и шептала: «Люби!» — и поляна, и красные маки на ней, и прекрасная вишня в цвету — Афродита из пены морской — под лазурью небес. И она — Афродита далёкой страны — не такая, как наша, — но тоже прекрасна, как сон. И отбросил я всё — смерть, войну, мысль о том, что они ниже нас, — дикари из богами забытой страны — и смотрел на неё — и в ней видел и вечность и свет. И, хоть знал, что казню — справедливо казню — не могу не казнить! — но убрал мысль о казни сейчас. Просто мы — двое лучших, подобных богам, — были здесь, среди гор, превышавших Олимп, средь цветов и любви — и был вечен тот миг. Я стоял перед ней, и глаза устремились в глаза — в ночь, таящую свет. И он вспыхнул внезапно — страшной молнией, жгущей дотла. «Что поверил, дурак, что с тобой я хотела лежать, подарить тебе сына? Ну, нет! Опозорить хотела тебя, вбить стрелу между ног — мстя за гибель страны, за убитых людей, нерождённых детей — ибо трупы не могут рожать. До Двурогого[3] мне не достать — так хотя бы тебя. Так что делай своё — и казни. Иль солдатам давай. Мне плевать. Нет души. Нет страны. Так что думать о теле? Бери!» — и закрыла глаза.
И мгновенья текли — нет, летели — как биение сердца в груди, как биение крови в висках. Я сидел, словно камень — и рвался в куски. Весь содеянный ужас упал на меня — и не девушка рядом стояла — страна. Осквернённая мною страна. Я, носитель добра — весь заляпанный кровью мясник, а мой царь ещё хуже меня. Но ведь вправду хотели добра! И в Египте, где приняли нас, как друзей — не война была — пир! Новый город, слиянье народов и душ. И сейчас среди гор, средь оскаленных конницей скифов равнин, Александр, задыхаясь, искал всё того же — добра. И зверел, мстя стократно за зло. Но поймите же, люди: ведь для вас — всё для вас! К свету, к знанью, к бескрайности мира зовёт, сам стремясь ещё к высшему — к небу — и к бессмертью — как бог. И бессмертия в памяти мира достиг. А для бренного тела — увы… И отсюда — отчаянье, боль — и всё большая злоба порой. Но добро он несёт — вы поймите — добро!
И ведь дети врагов, повзрослевши, поймут, как неправы отцы. Пожалеют — за муки и кровь, за ошибочный путь. Назовут Александрами собственных чад. Но ведь это — потом. А сейчас — только ужас и мрак.
И стоял я пред девой, закрывшей глаза, отдающей себя, как собаке — поганую кость, — и всем бьющимся сердцем, всей кричащей душой объяснял — и прощенья просил — без единого слова — лишь болью и скорбью моей. И мгновенья летели, и солнце клонилось к земле, сердце многие тысячи раз било в грудь, как таран — и она вдруг открыла глаза. Снова с вызовом крик: «Ну, чего не идёшь!» — но застыл он во рту — и два взора сомкнулись — не как два меча — а как две вдруг познавшие близость души. Кровь и боль — всё ушло — были души двух стран и народов, желающих слиться в одно, были руки богов, с этих гор протянувших ветвь дружбы к Олимпу — и стояла она — Афродита далёкой страны — предо мною, молящим понять и простить. И шагнула она, и пришли боль и кровь, из которых рождается жизнь. Солнце било нам в души, сияло в глаза — и лежали мы рядом средь моря цветов — и смотрели в небесную высь. Души наших миров превращались в одну, и сливались в ней небо с землёй и грядущее с прошлым. И рождались стихи — неожиданной формы, непохожей на строки Гомера — словно кто-то из будущих лет говорил на ином языке — но столь близком и милом сейчас! — и ложащимся в строки на нашем: