«Ты дерзнул посягнуть на моё! — рык был страшен и зол, — ты, ничтожный солдат, посягнул на божественный свет — свет, присущий лишь мне, — да и то… — тут вдруг рык превратился в придушенный стон, — …я не смог получить этот свет — я, гигант, превзошедший богов! — а ты вздумал помыслить о нём — ты, червяк, осквернивший Олимп!.. Уходи… Мне противно марать свою сталь о тебя», — и ладонь его, взявшая нож, разомкнулась — и брызги вина и стекла от разбившейся чаши ударили в нас — и вбежавшая стража умчалась от возгласа: «Прочь!» — и он вяло махнул мне: «Иди». И я встал и пошёл — размозжённый червяк — человеческий червь, недостойный удара ножа. «Стой, вернись», — и не рык — стон титана, сожжённого болью, Прометея, лишённого сил, пригвождённого к плахе скалы — но ещё сохранившего волю и мысль. «Ты, наверное, прав. Прав и в том, что посмел мне сказать. Среди льстивых скотов — человек. Предыдущих людей я убил. И тебя бы убил — но от пьянства размяк — и, пока размышлял — убивать или нет — всё же понял, что — нет. Ты — живи. Мне — сдыхать. Я исполнил, что мог, — слил Элладу с Востоком — страшной кровью — но слил. Сделал то, что под силу лишь богу, — новый мир. Что ещё? Остаётся сдыхать, словно грязному псу. Ты поймёшь — ты, стремившийся ввысь, как и я. Только я свою высь исчерпал. Нет мне хода к богам. И к бессмертию — нет. Знаешь ты, как я рвался туда, как орлы унесли меня ввысь! Только там — пустота: ни богов, ни бессмертья. И не лучше — на дне: осьминоги и рыбы — а влаги бессмертия нет. Что теперь? Воевать? Брать всё новые земли? Лить всё новую кровь? Подавлять выступления бывших друзей, пожелавших уйти от меня? Из героя, создавшего мир, — превратиться в тирана, утопившего мир? Не в воде, а в крови… Уничтожить легенду, летящею птицей в века? Птицей — солнечной птицей, воспевающей юность, мечту, порождающей в душах стремленье вперёд. Я в долгу пред бессмертьем своим — перед образом, сеющим свет в тех веках, где и кости мои превратятся в ничто — и Аид со всем сонмом теней. Стать жестоким царьком в раздираемой псами стране; сеять смерть, чтоб страну удержать? Или, может, совсем обезуметь?» Страшным, яростным стал лик царя — не царя — вседержителя, бога — выше всех громовержцев и прочих божков — как Кавказ[4] превосходит Олимп — и как купол небес — а точней — беспредельность небес — превосходит Кавказ. Но не добрых небес… Словно молнии били из глаз, словно боги с титанами снова дрались — как порядок и хаос, как рождение мира и гибель его. Был страшней Александр, чем в бою, когда Дарий бежал перед ним, поражённый не сталью, а взглядом; был страшней разрушителя Фив, палача Согдианы; был страшнее убийцы друзей — и страшней и печальней, чем в дни отступленья и краха надежд — в дни пути от невзятых индийских земель и в день смерти любимого друга. Словно Зевс, он навис надо мной — и спалил бы меня жаром глаз — только нечему было гореть… И не пал я пред ним на колени, не прижался к стене, как дрожащий червяк — а стоял — ничего не боясь, ничего не желая — бог пред богом — и оба — лишь тени богов — не сумевшие стать божествами усталые смертные люди. Но гремел он, как бог — бог бессчётных народов, испытавших потоп — страшный бог, истребляющий всё, чтобы снова создать — или чтоб не создать… Есть в каких-то мирах и такие — только некому складывать мифы о них… И гремел Александр: «Этот мир, не желающий мне подчиниться, отвергающий силу мою и любовь! Я, как бог, озверев, мог бы сделать потоп — не водою с небес — кровью тел! — уничтожив людей, не желающих следовать воле моей, становиться такими, как я захочу!.. А хочу я им блага… И порой озверенье вливалось в меня — сам ты видел и сам убивал… Пока молод и полон надежд — мог я сдерживать ярость свою. Хоть порой с запозданьем. Большим… А лишённый надежд, издыхающий бог?.. Он действительно может казнить целый мир… Я — лишённый надежд. Вечность мне недоступна. А в ничтожном мирке, завоёванном мной, — тоже радости нет. Всё бессмысленно, друг! Захватить ещё можно, скрепить же — нельзя. Бесконечность народов, пространств, многомесячный путь меж краями страны. На глазах всё развалится к псам! Так уж лучше уйти, пока юн, пока слава — на гребне волны! — чтобы люди жалели в веках, что так рано ушёл. Ты ж живи и твори — и поверь: я хочу, чтоб ты смог! Чтоб стал выше меня. Я отчаянно, искренне, честно желаю тебе! Ты увидел, как можно расширить наш мир, — в философских ученьях, науке, стихах. Ты увидел, как выйти за замкнутый круг: Аристотель, Платон и Гомер. Всё, что есть в нашем мире, описано ими — и всё будет идти так века — чуть меняясь туда иль сюда… Я дошёл до краёв ойкумены, доступной для нас; эти три исполина — до наших пределов в уме. Ты увидел другие пути — может, это мать мира тебе подсказала… Но как жаль, что не мне… Постарайся вернуть… И поверь: если всё же в Аиде есть жизнь и какая-то память — моя тень будет помнить тебя и молить о тебе». А я слушал его — и не верил, что можно вернуть. Но царю не сказал.