И текли эти строки из губ — и под пение птиц и журчанье ручьёв, стрекотанье цикад и неслышимый шёпот цветов — я входил к ней в глаза — не в глаза — в космос глаз — и там видел вселенскую суть. Не измученный в битвах солдат, утомлённый резнёй, а поэт и философ — тот, кем был я рождён — тот, кем стал я опять, — и здесь, в этих глазах — видел ход мирозданья, слышал пенье светил — сквозь бездонность пространств, сквозь бездонность времён. Беспредельность Вселенной открылась вдруг мне — и наш хрупкий мирок показался так мал… Тот мирок, где великий властитель устало шагал, не пройдя его малую часть, тот мирок, где достойные знанья умы проживали всю жизнь, как тупые скоты, — а когда им пытались открыть небеса — убивали пришедших помочь. И пришедшие — сами, забыв небеса, становились зверьми — ещё хуже и злей… Всё прошло! Теперь небо пред нами и свет! Здесь рождается новая жизнь — и отсюда помчится в века! А уже поднималась луна — и огромное небо мириадами глаз озаряло меня — звёздных глаз — глаз далёких миров, ставших близкими мне.
…Топот ног, пламя факелов… Прочь! Я погнал прочь солдат, потерявших меня, испугавшихся: вдруг я убит? Ничего: подождут. Это время — моё. И сейчас — двое нас: я и Космос. И Космос — она. И опять строки песни рождались во мне:
И цветы, незнакомые мне, стали вдруг на глазах открывать лепестки: из бутона — цветок. Среди прежних цветов — эти, новые — мною рождённые в свет. И она, как богиня цветов, поплыла под луной — и звала меня вдаль — и я шёл — плыл за ней — и шепнула она: «Это наше священное место: смотри». И смотрел я, и видел: она. Да — из камня — чудесного камня — она! Не такая, как нынче — такая, какой должна стать. Мать с младенцем — из камня их создали боги, природа иль люди — или сами они сотворили природу, людей и богов? Весь наш мир — порождение их?.. Я смотрел, и смотрела она — и она говорила: «Никто никогда к ним не мог подойти — только мы подойдём». И мы шли, и дорога ласкала нам ноги, и не камни, а пух — мягкий, нежащий пух — гладил стопы и души. Подошли мы, склонились пред ней — и шепнула она: «С вами я. В вас надежда и свет. Будьте светом во тьме — и рассеется тьма». И рукою — не каменной — нежной рукой — прикоснулась она к нам двоим — и пошли — полетели мы в мир — чтоб спасать — и любить.
Топот ног — и солдаты опять. И не ночь уже — день — и пора что-то делать. Решать. Нападение снова — и стрелы в телах. Пара трупов и несколько раненых. Значит, надо идти и ловить — и опять убивать. И солдаты смотрели на нас. И Деметрий смотрел. Чью подругу велел я убить — ведь она доносила врагам. И смотрел Диомед, по такой же причине лишённый любви. Находили подруг, а подруги служили своим. Только так в этой страшной войне. Причём — лучшие служат своим. И мы лучших должны убивать. Остаются неведомо кто. Это логика всякой войны — к сожаленью, и всякой достойной войны, приносящей и мудрость и благо захваченным странам — только примут то благо ничтожные люди, а достойные будут сражаться за дикость и грязь. И прекрасные женщины тоже — за грязь. Предают нас — носителей высшей культуры — своим дикарям. Или режут во сне. Иль стреляют меж ног… И солдатские взгляды давили меня — и не мог я нарушить свой долг… Разумеется, мог. Прикажи я отправить её в свой шатёр для дальнейших допросов — мне б никто ничего не сказал. Только этим я б предал солдат… И, взглянув ей в глаза, я ударил мечом, а потом сам зажёг погребальный костёр.
А потом была ночь. Звёзды били в глаза, звёзды выли: «Убил! Ты убил! Ты — убийца спасителя мира!» И я видел: мой сын — да — зачатый мной сын… Если б знал… Если б только я знал… Я бы предал солдат, осквернил свою честь — но он жил бы — мой сын. И спасал бы весь мир.
И я сбросил доспехи, оставил копьё — и пошёл, как я есть, без всего — на поляну — и к ней — к древней каменной матери мира. И кричал средь сгоревших цветов — там, где жёг я её, — и мне вторили волки и совы. А к богине не смог подойти. Камни били в лицо, били в плечи и грудь — я не знаю, откуда летели они, — но летели и били — не давали идти. И не люди пускали их — это я знал. Непонятно откуда — но знал. И всё ж шёл — с окровавленной мордой, с телом, ставшим сплошным синяком — и тогда милосердный, спасающий камень раздробил мне колено. Иначе бы — смерть… Да уж лучше бы смерть!