Камни дали солдатам меня оттащить — не обрушились градом на них, но, когда те, увидев богиню, направились к ней — то с позором бежали — в покорёженных шлемах и мятом металле доспехов.
Александр меня раненым видел и немного со мной говорил. О подробностях я умолчал. Может, зря?.. Слишком поздно потом я сказал… Не услышал тогда он про мир — про бескрайность миров — про портрет мирозданья, открывшийся мне. Но про мысль о слиянье народов узнал. И, быть может, отсюда — Роксана. Жена. И в дальнейшем — женитьба друзей и ещё десяти тысяч войска на женщинах местных племён. Что ж: хоть этим прервал я резню в Согдиане и Бактрии. Этим утешу себя. Но её я не спас. Нерождённого сына не спас. Ночь за ночью приходит ко мне — в свете звёзд и цветов — нерождённый мой сын. Нерождённый спаситель миров. Всего мира. Вселенной… И из камня пытаюсь извлечь её лик — не мечом, а резцом. А младенца не пробую даже. Ибо знаю: не смочь. И кто ведает в мире о нас? Ну, конечно, никто. Был один человек — Александр. Да — в тот день — страшный день — после смерти любимого друга, погребальных торжеств — и тоски одиночества — лютой, безбрежной тоски, во всём мире знакомой лишь мне, — а теперь и ему, — он позвал меня — равного в этой тоске. Нет не равного — выше моя! И утешить его я не мог. Просто я рассказал ему всё. Про спасителя мира и тайны небес, про стихи новой формы, открывшейся мне, про богиню, что раньше ко мне снизошла, а теперь отвернулась — навек.
Внутрь себя я смотрел — и не видел царя. Был я с прошлым, вернувшимся вновь. Был я с той, кого мне не вернуть. И младенцем казался мне царь со всей мощью стремлений своих и побед. Хоть потери-то были не меньше моих. Потерял он бессмертье и веру в него. А что в мире страшней?.. И я вспомнил царя — и взглянул на него, позабыв про свой мрак… И застыл, как пред ликом Медузы. Но страшнее Медузы был царь. Боль, отчаянье, злоба летели из глаз. Александр неотрывно глядел на меня. Львиный рык сотрясал его горло — рык, пока не прорвавшийся в мир, но готовый прорваться приказом: «Умри!» — и рука суетливо искала копьё, как на страшном пиру, уничтожившем Клита, и я знал, что погибну сейчас, — но сказал то, что должен сказать, — и тому человеку, кто может понять — кто, почти что единственный в мире, достоин понять. И я ждал — не как лань перед львом, а как бог перед богом — перед тем, кто сильнее, чем он.