— Я ничего не делаю, — сузил он на мне решительный взгляд, отрицательно качая головой.
— Ты собираешься предложить что-то такое, чего бы не стал предлагать отделению прежде! — возмутилась я.
— Я планирую тут работать, Надя, — спокойно подтвердил Верес. — Долго и счастливо. Если бы я не был готов что-либо предлагать, меня бы тут не было. Савелию Анатольевичу тоже нужны гарантии, потому что благодаря его авторитету мы здесь вообще находимся. А я могу просто выехать в город без риска угодить в очередной плен. Это стоит больших усилий. И нашу с тобой безопасность он тоже может обеспечить, а это для меня сейчас самое важное. Готов ли я предлагать большее за такие возможности? Да.
Я обескураженно замолчала и перевела взгляд на Краморова. Тот мрачно взирал куда-то в окно, но, думаю, просто давал нам время договориться. Или мне — осознать тот факт, что я сейчас поставила свою лояльность отделению под угрозу. Как бы то ни было, Краморову, похоже, уже не важно, что именно я говорю. Я — его приманка для Бесовецкого. И все сейчас идет по плану.
— Ну, раз вы договорились, то тебе, — и он указал на Вереса, — писать заявление в комитет. Будет официальное согласие — будет и официальное право на защиту. А тебе, — перевел он на меня взгляд, — успокоиться, начать забывать кошмар, в котором ты жила много лет, и перестать все время думать о том, что все это не может быть правдой. Ты теперь под защитой. Когда Верес напишет заявление, можешь подавать на развод.
С губ слетел истеричный смешок, а Краморов поднялся:
— Добро пожаловать в новый мир, Надежда. Сегодня даю вам обоим отгул по личным обстоятельствам. Единственное — Наде точно лучше не выезжать, пока муж ее не осознает, что все кончено, и не угомонится. А чтобы это произошло, у нас должны быть основания объяснить. Действуйте.
Пока я открыла рот в удивлении, Верес взял меня за руку и потянул из кабинета. Ноги заплетались и не слушались, сердце колотилось в груди, а я все переслушивала в голове слова Краморова и не могла поверить в происходящее. И только когда Верес вдруг утащил меня в какой-то кабинет и поставил к стенке, я немного пришла в себя и смогла сосредоточить взгляд на его лице.
— Тебе плохо…
— Нет, — мотнула я головой и, повинуясь порыву, обняла его за шею, прижавшись всем телом.
Вряд ли мне было можно. И вряд ли стоило радоваться тому, сколько людей и не только вовлечены в мою трагедию. Но уже ничего не поделать. А то, как Верес прижал меня к себе, вынуждало терять желание что-то делать с этим вовсе…
— И что дальше делать? — поинтересовалась Надя нервно, когда мы шли по коридору.
Я не знал, куда ее вести. Мысли метались, и мне нужно было остановиться и подумать обо всем. Но я думал только о том, как она обняла меня только что. Доверчиво и уязвимо настолько, что хотелось скулить от ее боли.
— Мне нужно будет сделать то, о чем говорил Краморов — узаконить свои права в твоем отношении, — ответил я, стараясь не морщится и не выдать ей свои чувства.
— Верес…
— Ничего со мной не случится…
Остановиться пришлось снова. Эта женщина плохо поддавалась всему, что сказано без визуального контакта. Хотя, мои глаза для такого контакта плохо подходят… Ах, да. Метка. Она же действует…
Я завел Надю в наш кабинет и усадил в кресло, а сам опустился перед ней на корточки, чтобы смотреть на нее прямо.
— Подам заявление в отделение, заберу Питера и вернусь.
Надя нерешительно нахмурилась, по ее лицу пробежала тень страха.
— Верес, ты плохо представляешь, кто такой мой муж. Я ещё не знаю, какая у тебя есть гарантия защиты, но привыкла к тому, что гарантии моего мужа всегда весомей…
— Его гарантии больше не действуют.
— А что потом? — вдруг спросила она. — Когда все это кончится, как нам…
Я не сразу понял, о чем она говорит, но продолжал поддерживать с ней зрительный контакт.
— Потом решим.
Хорошо, что она спросила об этом. Есть шанс, что поверит в свою свободу.
— Ладно, — наконец, приняла она мои доводы.
— Придумаешь, чем заняться?
— Конечно.
— И если тебе что-то нужно в городе, я смогу привезти.
— Я подумаю.
— Хорошо.
— Верес, спасибо.
— Я делаю это не только ради тебя, — напряженно отозвался я. — И не надо меня благодарить.
— Почему? — улыбнулась она мягко, а мне показалось, что все же она прирожденная, а не травмированная укротительница. Она меня не боялась, в отличие от своего мужа. — Я не чувствую себя должной. Я чувствую благодарной. Понятно, что все мы неосознанно защищаем кого-то, кто напоминает нам нас самих. Ты говорил, что мое состояние тебе хорошо знакомо... Но это не значит, что мне не стоит тебя благодарить.
Она не поняла, о чем я говорил. Или не могла поверить, что я действительно мог выбрать ее?
Я напряженно вздохнул, а она положила мне ладонь на плечо, спустилась по руке и сжала пальцы на моем запястье. В ней крылось что-то неизведанное, но растоптанное мужем. Надя сильная. Любая другая бы сломалась. И это заставляло задуматься, какой же силой противодействия обладает ее муж. Такую, как Надя, сломить непросто, но, видимо, особенное удовольствие для ее ублюдка.
