Марлен показалось, её окунули лицом в горячую лаву. Запуганная маленькая лисица поняла, что это была последняя капля. Всё, хватит, выгорели все надежды, нет больше сил бороться с ним и с его методами… воспитания. Нет больше сил верить, что ради неё он измениться.
— Небеса, пощади…
Она взглянула на Догана… и наткнулась на его пристальный взгляд. Доган ждал её реакции. Зачем?
— За что?
Их взгляды встретились, но у Марлен больше не было сил на противостояние. Её душа выла, захлебывалась, надежда на счастливое будущее медленно вытекала из хрупкого тела. Марлен так хотелось убежать от этой реальности как можно дальше.
Разве она о многом просила? Она бы всю себя ему отдала, лишь бы судья спас её любимого братика. Она шла Догану на уступки, она была так послушна, не бунтовала.
Та-Расс, добрый заботливый Та-Расс!
Не спас Доган, не захотел. Смотрит на неё, криво усмехается. Ему плевать на неё. Лгала Вира, не любит он её. Разве так любят? Разве станет любящий человек упиваться болью того, кого любит.
Из глаз Марлен непроизвольно потекли слезы. Она и дальше смотрела на своего-не-своего ящерра, пока Доган сам не отвернулся.
Казнь проходила на Млечной Арене, куда Доган приехал одним из последних, когда десятки сотни тысяч людей уже заняли свои места.
Пленники были в мешках на головах. Позади кожного стоял какой-то ящерр. Не просто ящерр — терций. Марлен трясущимися руками надела на себя очки, и виртуально приблизила сцену казни.
Нерб. Теперь она знала, как зовут того мужчину, у которого она когда-то украла оружие. Именно он стоял за спиной её брата. Какая ирония судьбы!
По команде Догана, терции синхронно поставили пленников на колени. Из динамиков полилась речь: сначала ящерриная, затем короткая пауза, и полилась земная речь. Суть сводилась к простому: всех, кто попытается противостоять ящеррам, постигнет судьба пленников. Смерть.
Это была сцена-назидание. И для города, и, видимо, для самой Марлен.
Марлен больше не пыталась ни о чем просить, разжалобить. Доган знал, как для неё было важно спасти брата, она ему рассказала. Не все рассказала, но достаточно, чтобы Доган понял.
Из-под квадратных очков по щекам скатывались слезы, но она не предпринимала попыток их вытереть. Положила руки на подлокотники, сжала кулаки, и смотрела.
А Доган смотрел на Марлен, и то, что он видел, ему на нравилось. Ящерр привык видеть в земных людях покорных созданий, не склонных к глубоким семейным привязанностям. Он начал подозревать, что всё намного серьезнее, лишь когда увидел её перекошенное от боли лицо. Нет, не от боли — какой-то животной ярости и печали.
Она смотрела, как ящерры достают оружие, как замахиваются хвостами. Острый звук рассекаемого воздуха — и головы пленников падают на землю. Горячий песок принимается сразу же впитывать кровь.
Мешки на горячем песке… без них этот песок бы, наверное, начал обжигать саму кожу, щеки. Но разве мертвецам есть дело до собственной кожи?
Душа выла, душа просилась прочь, а ящерр смотрел на неё, на свою гонщицу, пытался её понять.
Понимал ли он, что именно в тот момент совершал самую большую ошибку в своей жизни?
Догадывался ли, какую плату взымает судьба за подобную шутки?
Нет, он не мог об этом знать.
Лисица не плакала, когда он усадил её в свое авто, и привез обратно в Экталь. Когда раздевал её в спальне — не смотрела на ящерра. Мозг лисицы просто не справлялся с мыслью, что её брат действительно мертв.
Марлен не до конца понимала, что происходит с её телом, ведь всё самое важное происходило глубоко внутри её тела, в сознании.
Она тщательно перебирала собственные воспоминания, тасовала их как колоду карт. Это было неправильно: вспоминать Та-Расса, зная, что его убил человек, который вроде как в неё влюблен.
Вспоминать Та-Расса — это как острым ножом, собственными руками, резать себе глаза.
… Марлен была очень дружна с братом, вплоть до одиннадцати лет. Потом её отдали в гонщицы, и каждая встреча с родителями, Та-Рассом, была на вес золота.
Марлен приходила домой из Штольни изредка — иногда побитая девочками-соперницами, иногда тренером, иногда просто вымотанная, как собака. Садилась на своей маленькой кровати, и тихо скулила. Родители её старались какое-то время не беспокоить, давали возможность выплакаться, и лишь к вечеру приносили какое-нибудь угощение, что-то вредное, запрещенное в Штольне.
Та-Расс всегда приходил первым. Он усаживался рядом и гладил её по голове. Как же Марлен любила своего братика, как гордилась им! Он умел её успокоить, знал, когда нужно промолчать, а когда — время для шутки.
Как же Марлен ненавидела! Яростно, искренне! Себя, родителей, что не сумели уберечь Та-Расса, но больше всего она ненавидела судью. Как же ненавидела! Она внезапно поняла, что эта ненависть вытеснила даже страх перед ним.
— Марлен…
Он произнес её имя, что случалось нечасто. Усадил её на кушетку, и лицом зарылся ей в волосы. Она чувствовала его дыхание на шее, и это было не просто неприятно — омерзительно.
Марлен истерично засмеялась.
— Ненавижу тебя. Я лучше умру, чем позволю тебе ко мне прикасаться, Доган.
Он не сразу ответил.
