26. Далее они намеревались идти и к правителю, но решили, что достаточно сходить во мне и звали меня судьею, не вы. Видно, это было недостойно вашей состоятельности. И я потушил огонь словом, а вы, отбросив наставление Софокла, слово и убеждение, устремились к делу и, преисполнившись гордости от своего поступка с ковром, удалились, и на следующий день явились в школу, в то время как следовало, сидя в потемках, пенять себе за свой поступок и, по общей людям, совершившим несправедливость, привычке, винить, вместо себя, судьбу.
27. «Один подвергся этому, скажете вы, а по отношению к прочим соблюдалось должное уважение». Но и в отношении к этому, прежде, чем пришлось ему пострадать. А все же дерзость сделана. И тем, что раньше не пострадал, он не был застрахован от возможности пострадать. Итак каждый из этих людей, не испытавших ковра, соображает, что, если они и не испытали его, это не обеспечивает их на будущее время и прошедшее не служить ручательством за будущее, но раз только постигнет их гнев, скоро последует много подобных выходов. Вы излили свою дерзость на одного, а воздержались относительно прочих. Но, несмотря на то, разве оскорбленному обиды вы не причинили? Значит, не убийца и тот, кто убил одного человека, потому что он не всех убил? И было бы несправедливым ему платиться за убитого, в виду оставшихся в живых?
28. Но, полагаю, мы подвергаем возмездию по двум побуждениям, ради помощи тем, кто пострадал, и ради утешения одним, предохранения других из тех, кто еще не пострадал. Итак, пока педагоги видят одного из своей среды подвергшимся подобному издевательству, они живут все время под страхом подвергнуться подобному же. Самый этот страх является для них оскорблением и те, кому грозит пострадать, некоторым образом уже находятся в числе пострадавших.
29. «Клянусь Зевсом, однако, распорядился этим учитель». Но ведь не господина еще ты называешь мне. А между тем и рабам, когда они совершают беззаконие по приказу, недостаточно назвать господина и сослаться на те муки, какие их ожидали бы в случае неповиновения, но, поплатившись за свою покорность,они получают тот урок, что не во всем следует повиноваться господину, даже если последствия гнева господ более тяжки, чем ответственность по закону.
30. «Учитель распорядился». Так разве не следовало сказать этому диковинному учителю: «Мы сделаем по твоему приказу то, что следует, но не все сделаем и всего того не сделаем, что дурно?» Ведь не станем же мы бить родителей по их приказу, не станем опрокидывать жертвенников, не убьем личных врагов учителя. Может явиться, пожалуй, и учитель, восхищающийся юностью ученика и приказывающий ему угодить своим просьбам. Неужто и в этом окажем угождение? Но это было бы возмутительным. Ведь учитель, раз он потребовал того, чего не следовало, теряет свое право власти над юношей. Ведь властен над ним он был но той пользе, какую приносил ему, а если приносить вред, должен считаться его врагом. Закон же требует досаждать врагу, а не радовать его. Поэтому и этот учитель неправо встретил бы повиновение с вашей стороны, прося у вас такого, из за чего все, сколько их есть педагогов, вас ненавидит, и благоразумная часть молодежи избегает.
31. Всюду в городе слышишь такие слова, что, желая освободить юношей от охраны педагогов, дабы в волю пожинать плоды этого, а другим способом не будучи в состоянии этого достигнуть, они применили меру с ковром, дабы те знали, что или им надо отказаться от охраны красивых, или, оставаясь при них, подвергнуться бедам от ковра.
32. А каково будет, думаете вы, настроение отцов у вас, если они об этом услышат? Будут ли они веселы и так настроены, как свойственно отцам при благоприятных слухах? Тогда вы — дети несчастных отцов. Нет, они будут огорчены и будут оплакивать, каких сыновей породили? В таком случае, становясь для родителей виновниками такой печали и слез, разве не боитесь вы гнева богов? Мало вам дела и до этого? С хорошими же ожиданиями вступите вы в жизнь!
33. Далее, у тех, кто кончили курс в школе, есть привычка рассказывать при встречах, что у них бывало в пору, когда они посещали школу. Так станете ли вы рассказывать и величаться этим нынешним своим поступком? Не проявите вы такой ненависти к самим себе, ной сами не скажете, и, если кто другой расскажет, рассердитесь. Итак, не лучше ли было бы, чтобы и не бывало того поступка, которого вы стыдитесь?
34. Что же? Разве ученик не в праве доставлять радости своему учителю? Конечно. Итак, когда допускают такие поступки, разве не естественно приходить нам в уныние? Всякому, разумеется, это очевидно. А за этим если и не после-дует проклятия (со стороны пострадавшего), печаль и при молчании приводить к тому же результату. Между тем, надо думать, Эриннии пекутся об этих людях так же, как о родителях.
