– Я здесь! – раздается из кухни.
Что ж, она хотя бы со мной разговаривает. Тем не менее я делаю глубокий вдох и выдох, прежде чем решаюсь пройти на кухню.
Мелли сидит в профиль ко мне за маленьким столиком у окна и ест ложкой мюсли, вытянув ногу с оперированным коленом и положив на нее полотенце, под которым наверняка находится охлаждающий компресс. К кухонной стойке прислонены два костыля. Она выглядит усталой, но в то же время видно, что напряжение ее отпустило.
– Как ты? – Когда Мелли поворачивается, выражение ее лица заставляет меня остановиться на полпути – я уже шла к ней, чтобы обнять.
– Все еще немного не в себе от наркоза, но в остальном все в порядке. Это было всего два небольших разреза, и операция длилась около пятнадцати минут.
Она произносит все это спокойно, но ледяным тоном.
– Пожалуйста, прости меня.
Она грустно смеется:
– За что именно? Что у тебя есть дела поважнее, чем держать слово и быть рядом с людьми, которым ты действительно важна? Или за то, что для тебя сейчас первоочередная задача – со своим соблазнительным инкогнито… копать грядки или чем вы там занимались?
Я слежу за взглядом Мелли – он направлен на мои руки, на черную кайму под ногтями, которую я до сих пор совершенно не замечала. Земля.
Я краснею.
– Это, конечно, твое дело. И все же мне было больно.
Если бы правда не звучала так невыразимо глупо. «Мне так жаль, я прекрасно все успевала, но после нашей близости отключилась…»
– Я не смогла приехать, но это не имело никакого отношения к моим приоритетам! Пожалуйста, поверь мне. Просто все прошло совершенно… неудачно. Скажи мне, как я могу это исправить, и я это сделаю.
Мелли делает вдох, чтобы что-то сказать, но затем останавливает себя и закрывает глаза.
– Что?
Она качает головой.
– Что ты хотела сказать?
Мелли снова открывает глаза, и в них столько разочарования, что у меня перехватывает горло.
– Мне не нравится, как этот роман на тебя действует. Все это время я боюсь, что он тебя бросит и это нанесет тебе удар, и в то же время я не могу этого дождаться, потому что ты должна наконец прозреть.
Так вот кем она меня считает. Наивным ребенком, которого можно только использовать.
– Это не роман.
«Но и не история любви», – слышится в сознании голос Адриана.
– А как это называется, когда ты ложишься под звездного автора, который отвратительно себя ведет? – Она резко втягивает воздух. – Черт, извини. Я хотела…
– Нет, все в порядке, – шиплю я. – Ты обо мне явно не очень высокого мнения. Тогда, пожалуйста, перестань меня осуждать. Честно говоря, если бы ты наконец сделала это с Лорном, ты наверняка не была бы в такой чертовски хреновой форме!
И тут же пугаюсь самой себя. Я слишком далеко зашла… и понимаю это не только из-за слез у нее на глазах.
На меня слишком много всего навалилось – моя вина, возведенная Адрианом стена, ее обвинения. Но все это не оправдывает того, что я только что выдала.
– Ах, Клио, извини, я была неправа. Кажется, он действительно тебе подходит. С тех пор как у вас все началось, в тебе вдруг проснулась чувствительность. – Мелли шмыгает носом. – Спасибо за практический совет. К сожалению, не смогу ему последовать, потому что мы с Лорном никогда больше не «сделаем это», и, наверное, я навсегда останусь «в такой чертовски хреновой форме». А теперь уходи!
У меня сжимается в горле. «Никогда
– Мелли…
– Уходи!
Я выскакиваю из кухни, иду по коридору к двери и выхожу на подъездную дорожку. В машине я опускаю голову на руль и рыдаю.
– Хорошо, так и поступим. Обдумай все без спешки. До связи!
Когда я бросаю трубку на телефон, Шеннон вздрагивает.
– Извини. Это был трудный разговор.
– Я поняла.
После двух изданных у нас книг у Норы Конвей случился писательский кризис. Как она объясняет, ей больше не кажется правильным желание думать лишь о том, чтобы не отставать от конкурентов и зарабатывать. От ее последней идеи я была вынуждена отказаться, но сейчас она непременно хочет ее реализовать, что не даст ей возможности работать в другом проекте, который мы с ней уже обсудили. Хоть я и не писатель, мне нелегко представить ситуацию, когда история рвется быть описанной, а вы заставляете себя сдерживаться. Книги не хотят, чтобы их писали «когда-нибудь», но, несмотря на это, творческим процессам нужна свобода.
Шеннон мне ободряюще улыбается:
– Твои навыки заботливой тетушки все с удовольствием используют, но сегодня у тебя, похоже, слишком много своих забот. Не забивай себе голову. Нора так любит работать с тобой, что вряд ли с нами расстанется. Помнишь, как она хотела расторгнуть свой первый контракт, потому что ты якобы внесла в рукопись слишком много поправок и комментариев?
Я слабо улыбаюсь, однако это все-таки улыбка – первая после прошлой пятницы.
– Такое не забудешь.
