Про факты Инне рассказал следователь, Инга не стала. Он же и фотографии показал, хоть и не имел права этого делать. Но Инна устроила грандиозный скандал, считая, что ее мужа арестовали напрасно, вот следователь и решил ознакомить ее кое с какими материалами дела. Сказал, что так будет лучше, оба сэкономят время. А потом по настойчивой просьбе Инны сестра устроила ей встречу с Ниной. Вот тогда-то Инна поверила окончательно. Сердцем почувствовала, что правда, а не выдумки. И дочери сказала. Бедный ребенок извелся, места себе не находил, не знал, чему верить. Инна пыталась, насколько было возможно, оградить дочь от всего этого ужаса, но разве оградишь? К тому же информация быстро просочилась в прессу и появилась в Интернете. «По подозрению в изнасиловании своей секретарши задержан руководитель одной из транспортных фирм…» – нетрудно догадаться, о ком это. Инга очень злилась на то, что о случившемся стало быстро известно партнерам. Сказала, что это второй повод для скорейшего начала процедуры банкротства. Никто не захочет иметь дело с компанией, совладелец и генеральный директор которой сидит в тюрьме. Не столько даже по морально-этическим соображениям (этика и бизнес в принципе несовместимы), сколько потому, что это вызывает много чисто технических проблем. Инна поинтересовалась первым поводом. Сестра попыталась уклониться от объяснений, а когда поняла, что не получится, рассказала, что Алексей тайком от нее (!) запускал руку в кассу, изымая оттуда крупные суммы. Главный бухгалтер при этом была уверена, что все делается с ведома Инги, – доверчивая дура или свой профит имела? Инга считала, что дура, но еще большей дурой считала себя, потому что верила Алексею и не вникала в то, во что другой на ее месте непременно вникал бы. Но ведь родственник, близкий, ближайший! Муж родной сестры, почти что брат! За ним проверять, за кем тогда не проверять? Если ему не доверять, то кому можно верить?
Верить можно только самым близким, поняла Инна. Тем, кого знаешь с рождения. Тем, кто вырос на твоих глазах, – сестре, дочери. Тем, кого знаешь «от и до». Тем, в ком уверена, как в себе самой. Теперь, после того как наваждение, принимаемое за любовь, улетучилось, когда розовые очки были сняты, Инна поняла многое. Потому что захотела понять. И про то, как жестко муж порой увольнял сотрудников, и про командировки, в которых, на ее взгляд, не было особой нужды – большинство вопросов можно спокойно решить по телефону или по переписке, и про туманные фразы насчет будущего… Даже то, что Алексей никогда не настаивал на близости, если ей самой этого не хотелось, Инна сейчас трактовала не как достоинство (проявление уважения), а как недостаток – было, небось, кого домогаться, вот и не настаивал. Мысли услужливы. Стоит только направить их в нужную сторону, как они резво помчатся и начнут выдвигать один довод за другим.
«Как я могла так ошибаться? – удивлялась Инга и сама же отвечала на свой вопрос: – А так вот и могла! Как все. Не я первая, не я последняя…»
Утешения в том, что «не я первая, не я последняя», не было. Скорее – горечь. Ну почему мир так несовершенен? Почему наградой за любовь становится разочарование? Почему?
Инна с тревогой присматривалась к дочери: не унаследовала ли она отцовской жестокости? Как ни присматривалась, ничего углядеть не могла, но легче от этого не становилось. У Алексея тоже ничего не углядела, обольщалась почти пятнадцать лет. Ну, не пятнадцать, так близко к тому. Но дочь мало чем пошла в отца, разве что голос у нее был такой же низковатый и сочный. Все остальное от матери, натуральная Косаровицкая, продолжательница рода. Отец иногда высказывался в том смысле, что жаль фамилию, пропадет, дочери возьмут фамилии мужей, и не будет больше Косаровицких. А жаль, род древний, славный, да и вообще… А Лиза, как подслушав дедушкины слова, твердо решила стать Косаровицкой и сказала, что никогда больше эту фамилию ни на какую другую не сменит. Ни за какие коврижки. Жаль дочку. После такой травмы, которую нанес ей отец, никому из людей, никому из мужчин верить не будешь. А как жить, если людям не верить? Инне хорошо, у нее есть Инга, а у Лизы ни братика, ни сестренки… Одной плохо, одной очень плохо.
