Инны больше нет, теперь он потерял ее окончательно. Мертвые не возвращаются. Инны больше нет… На слабеющих с каждым шагом ногах Алексей вернулся на склад, в свою каморку, опустился на табурет, обхватил голову руками и стал раскачиваться взад-вперед в такт набату. «Инны больше нет! Инны больше нет!..» Она погибла, а он даже не смог проводить ее в последний путь, положить цветы на ее могилу, не смог выразить, не смог уберечь… Были бы они вместе, так, может быть, ничего и не случилось, ведь за всем – и за проводкой, и за трубами, и за отоплением в обоих домах (в коттедже и на даче) Алексей следил внимательно. А без него, видимо, все потихоньку начало приходить в упадок… А теперь его жизнь пришла в упадок… В окончательный упадок… Или до окончательного упадка остался один шаг?
А как там Лиза? Каково ей без родителей? Теперь самым близким человеком для нее стала Инга! Это ужасно! Захотелось написать письмо дочери, поддержать, предостеречь, попытаться еще раз все объяснить. Желание было настолько сильным, настолько пронзительным, что Алексей решил не откладывать. Он смахнул со стола на пол папку с накладными и полуобработанную заготовку – крышку очередной заказанной шкатулки. Хотел просто отодвинуть, но под влиянием обуревавших его эмоций сделал это слишком резко. Вырвал из «расходной» тетради чистый лист, положил перед собой, замер на мгновение, словно в холодную воду готовился прыгнуть, и начал писать:
«Здравствуй, Лиза! Прошу тебя только об одном, чтобы ты дочитала это письмо до конца…»
Прочитав написанное, Алексей исправил несколько слов, удовлетворенно кивнул и переписал письмо дважды. Ограничиваться одним экземпляром он не собирался. Слишком велик риск того, что письмо, отправленное по домашнему адресу, может перехватить Инга. Скорее всего, всю почту просматривает она. Поэтому Алексей решил подстраховаться и отправить второе письмо на адрес школы, где училась дочь (вряд ли письма, пришедшие ученикам, отдают не им, а их родителям или опекунам), а третье в дачный поселок на имя Ларинского Дмитрия Константиновича. Отправил бы на домашний московский адрес, да не знал его, а перезванивать и спрашивать было неудобно и невозможно. Начальник отряда сделал исключение, которое вряд ли захочет превращать в правило. Да и Дмитрий Константинович может заявить о нежелании служить «почтовым ящиком», даже однократно. Нет, лучше уж так, лучше поставить перед фактом. Интеллигентные люди (а Дмитрий Константинович был интеллигентным человеком) не выбросят письмо, которое заключенный написал своей дочери и решил передать окольным путем, через посторонних, в сущности, людей. Поймут, что для этого есть причины. А если захотят, могут прочесть письмо. Чем больше людей будет знать правду, тем лучше. Другой вопрос – поверят ли они правде, но это не столь важно. Главное, чтобы передали письмо.
К третьему письму Алексей приложил записку: «Уважаемый Дмитрий Константинович! Прошу вас передать это письмо моей дочери Лизе. Ей в руки и никому больше. Так сложилось, что мне больше не к кому обратиться. Впредь беспокоить не стану, это моя последняя просьба. Заранее благодарю вас. Письмо можете прочесть, если захотите, я ничего против этого не имею, потому и в отдельный конверт его не запечатываю».
Обратный адрес на втором и третьем письмах Алексей написал не полностью. Область, район, поселок, фамилия, но без «ФКУ ИК-12 УФСИН по Тверской области». Все и так, конечно, знают, где он сейчас, но лучше лишний раз внимания на этом не заострять.
Состояние было смурное, смутное, жуткое. Как будто пространство, в котором Алексей жил, искривилось в обратную сторону. Алексей и без этого искривления сейчас жил в другом мире, где в сравнении с миром прежним все было иным – нормы, критерии, приоритеты и прочее. Но теперь вдобавок изменился и сам Алексей. У заключенного Кудрявцева по прозвищу Монах с каждым днем оставалось все меньше и меньше общего с преуспевающим бизнесменом Кудрявцевым. Алексей стал другим, стал человеком, слепленным из трех эмоций – страдания, надежды и стыда за эту надежду (не глупо ли надеяться в его положении?). Человеком, живущим с ощущением, что он опоздал на последний автобус, на самый последний автобус в своей жизни. Больше автобусов не будет, ни одного. Это конец. Конец всему…
Другие заключенные думали, что у Алексея «ломка» – депрессивное состояние, вызванное тоской по прежней жизни, по свободе, помноженной на сознание того, что сидеть еще долго. Ломку переживает каждый «первоходок», но каждый – в свое время. Кого-то начинает «ломать» в первый месяц неволи, кого-то на третьем году. Выдержишь, не полезешь в петлю – будешь жить. Рецепт один – выдержать, перетерпеть, «переломаться». Казенно-бездушные советы пенитенциарных психологов вряд ли помогут. Надо самому, только самому. Не верь, не бойся, не проси, не надейся, не обольщайся, не жди… Стисни зубы покрепче и живи дальше.
