Долгое время состояние было таким, что хоть головой о стенку бейся, хоть в петлю лезь. Если бы не Лиза, то неизвестно, до чего бы вообще дошло, потому что иной раз жить было просто невмоготу. Но ради Лизы Инна брала себя в руки, стискивала, что было силы, зубы и говорила себе: «И это пройдет!» А оно все не проходило. Разочарование, обида, досада, чувство собственной неполноценности – ну как же могла так обманываться? Но надо было жить. Ради Лизы. Ради Инги. У сестры, кроме нее, никого не было. И если вдуматься, то все беды сестры происходили от Алексея. Это он познакомил Ингу с ее мужем, хорошим, но не слишком дальновидным человеком, это он пригласил ее работать вместе… Бедная Инга, она так мечтала об адвокатской практике, а стала совладелицей транспортной компании, которую сейчас пытается вытянуть на своих хрупких плечах! И ведь вытянет! Инга, она такая ответственная. Если решила, то непременно сделает. Хорошо, что на свете есть Инга. Инна не раз хотела сказать сестре, как она счастлива от того, что у нее есть такая сестра, да все нужных слов не находила и боялась показаться смешной. И еще боялась показаться неискренней, мол, раньше, пока был Алексей, не говорила сестре, как она ее ценит, а теперь вдруг решила сказать. Как-то странно и наводит на подозрения, потому и молчала. Но сказать, наверное, все же стоило. Прикольно: по рождению старшей была Инна, первой из материнской утробы вылезла, а по жизни старшей оказалась Инга. Оказалась, но нисколько не кичилась своим старшинством. Милая, милая Инга, сестра, о которой можно только мечтать… Нет ничего лучше сестры-близнеца! Это же твоя копия и в то же время совершенно другой человек. Свой, но другой. Родной, но не ты. Всегда поймет, но выскажет свое мнение. Всегда поддержит, но льстить и врать не станет, скажет правду в глаза. Хорошо, что есть сестра!
Акции Инги, и до того котировавшиеся весьма высоко, взлетели чуть ли не до небес. Ни единого слова упрека, ни малейшего недовольства (а ведь могла упрекнуть и выразить, могла), ничего, кроме понимания и поддержки. Неизвестно, что стало бы с Инной без поддержки сестры, смогла бы она выстоять, выдержать все, в том числе и суд. Впрочем, на суде было уже легче, чем на свидании. Когда в ответ на вопрос: «Как ты мог, Леша?» – Алексей принялся нести что-то про то, что его подставили, и (какая низость!) попытался бросить тень на Ингу (разве Инга била эту несчастную девушку Нину по лицу и кусала ее?), Инна не выдержала, сорвалась, устроила истерику. А может, и хорошо, что не выдержала, зато выразила свое отношение к поступку Алексея в форме, не могущей иметь двоякого толкования. Сказала ему, кто он есть, и швырнула в наглую бессовестную физиономию то самое кольцо, которое он ей когда-то надел на палец. Пусть знает! Пусть понимает! Пусть почувствует! Если он способен понимать и чувствовать! Нет, ну как такое возможно, ради утоления минутной прихоти, ради своего удовольствия… Когда Инна начинала думать об
Инна решила, что письма, которые будут приходить из колонии (она была уверена в том, что Алексей буквально забросает ее письмами), она станет рвать, не читая. В мелкие клочки. Рвать! А лучше – жечь! Но писем не было, и это обстоятельство тоже свидетельствовало не в пользу Алексея. Невинно обвиненный человек приложит максимум усилий к тому, чтобы оправдаться. Он просто не сможет смириться с несправедливостью, забросает все инстанции жалобами, а всех близких – письмами. Так, во всяком случае, казалось Инне. И то, что Алексей после того, единственного свидания хранил молчание, не пытаясь больше ничего доказывать и ничего объяснять, напрямую свидетельствовало о его вине. Знает кошка, чье сало съела, это у нее на морде написано…
Было жаль всех – себя, сестру, дочь, несчастную Нину… Всех, кроме Алексея. Инна пыталась вычеркнуть его из жизни (это выражение впервые употребила дочь – хорошо сказано), пыталась забыть, пыталась сделать вид, что у нее не было никакого мужа, но не получалось. Алексей постоянно возвращался – в воспоминаниях, во снах, в разговорах с сестрой. Дошло до того, что сестра сказала, что пора бы ей уже успокоиться. Сказала мягко, без малейшего упрека, скорее, с заботой и состраданием, но сигнал прозвучал явственно.
Успокоиться?
А как?
Если бы Инна знала, то давно бы успокоилась.
Но разве можно успокоиться, когда понимаешь, что жизнь была прожита как-то не так?
Проклятая реальность! Почему в ней, в отличие от компьютерных игр, нет рестарта, возможности начать все заново? Как бы было хорошо нажать кнопку и в тот злополучный августовский день остаться дома, как советовала мама, а не тащиться на Баррикадную с ее баррикадами, будь они трижды прокляты!
Мама как в воду смотрела. Сначала не хотела отпускать – страшно же, уговаривала, убеждала, а когда поняла, что уговаривать бесполезно, сказала: «Смотрите, дочки, чтобы вам ваше упрямство боком не вышло!»
