Биостанцию разгромили. В «Ленинградской правде» напечатали статью «Осиное гнездо», в которой Николая Танасийчука назвали бывшим белым офицером, хотя он ни в какой армии не служил. Тридцать третий год – времена еще относительно вегетарианские. Возникни дело позже, «тройка», куда входил будущий писатель Лев Шейнин, не ограничилась бы тремя годами лагерей, тем более что обе бабушки – из немцев, а один дед, охотник, после службы в лейб-гвардии был егерем великих князей. Правда, другой – из путиловских рабочих, но это добавляло лишь малость хорошего в сомнительную биографию…
Николай Парфентьевич отбывал срок в Прорвлаге на северо-восточном берегу Каспийского моря. У лагеря были свои рыбные промыслы, и знания ихтиолога пригодились. Он выходил в море на небольшом паруснике с черными парусами разведывать рыбные косяки. Вольные рыбаки не имели права подходить к проклятым властью лагерным рыболовным корабликам с черной меткой.
Мы истратили много букв, а все еще не добрались до рассказа о Виталии Николаевиче. Хотя и это все о нем. Страна делала биографии, предлагая испытания семьям жестокие или невыносимые, уничтожая последовательно плодоносный слой порядочных, умных, самодеятельных людей. Нравственная пересортица – дьявольская затея. Но любая власть – не от Бога. Что ты, милый, оглядываешься по сторонам с удивлением: откуда они взялись? Оттуда. Из того времени порядка, равенства и братства, по которому ты скучаешь скукой, унаследованной от отцов и дедов.
А что до меток, черные ли это паруса, серые арестантские робы или звезды героев труда и ордена всяческих степеней, то тут было все откровенно. Свой – чужой. Так было разделено население великого пространства России. И чужими бывали лучшие. Их уничтожали или (чтобы не заразили сомнением) изолировали от так называемого народа, который великий русский писатель, патриот и солдат Виктор Петрович Астафьев назвал «сукой» за беспамятство и безразличность.
Объявляли: у нас единственный привилегированный класс – дети. Без стеснения. Выдающийся сценограф Давид Боровский рассказал мне о женщине, работавшей в закрытом распределителе, которая отправила новогодние подарки номенклатурных детей в детский дом, а сиротские – на правительственную елку.
Понятно, кривила она душой, когда ее увольняли с должности: «Вы много работаете на государство и должны пользоваться привилегиями, но дети-то равны?!»
Ну да, так и было, они были уравнены в правах и возможностях с родителями. Более того, как Христос нес вину за то, что отец его Иосиф, спасая своего сына, не предупредил об известной ему опасности, грозящей другим вифлеемским младенцам, так и дети, выросшие в стране, где и Христос был чужим, платили судьбами и жизнями за родителей. И мера эта была тяжелее и обиднее, потому что на Иосифе была вина, а на их отцах нет. И было тех детей многие тысячи.
Мой близкий друг кинорежиссер Коля Дроздов рожден и вырос в ссылке, змеелов Юра Орлов – в лагерях, Виталия Танасийчука в 1937 году привезли из Ленинграда, где жил с дедом, на поселение в Астрахань, где было определено жить отцу и куда раньше переехала мать.
Отец – крупнейший знаток рыбных запасов Каспия – устроился на Волго-Балтийскую рыбохозяйственную станцию. Родители брали Виталия в экспедиции, а с десяти лет он стал бесплатным лаборантом. Дом был набит книгами, к которым он пристрастился. Плавания и чтение породили мечту о путешествиях. И скоро ему представилась возможность отправиться в первое в его жизни путешествие, не похожее на те, о которых он читал. Ссыльных вместе с освобожденными из тюрьмы уголовниками и поволжскими немцами «спецпереселяли» в Казахстан. В двадцатиградусный мороз, на открытых баржах и сухогрузе, по 2000 человек на судне. 300 граммов хлеба в день, одна селедка на троих на три дня пути. Дальше – погрузка в вагоны и месяц пути в Актюбинскую область по железной дороге, вдоль которой выкладывали тела стариков и детей, не выдержавших испытаний.
Через несколько месяцев семье удалось перебраться на Гурьевскую рыбохозяйственную станцию, оттуда – в Астрахань. Шли на маленьком экспедиционном суденышке. Море было гладкое, как стекло. Виталий полез в багаж и на дне нашел томик Гумилева «Жемчуга», который отец подарил маме на свадьбу. Танасийчук взял стихи, сел на носу и читал, читал, читал. Гумилев для него стал любимым поэтом.
Теперь Виталий стал лаборантом официальным. Работа давала возможность получать хлебные карточки. Каждую неделю он шел по степи в город за 18 километров их отоваривать, пугая казахов своей юбкой (экономил штаны на зиму) и ружьем. Постепенно втянулся и оборачивался за день туда и обратно…
«Любезный сердцу моему Виталий Николаевич! Помнишь ли ты наше знакомство? В 65-м, наверное, году в коридоре филфака ЛГУ ко мне подошли двое. Один повыше, очкастый, с удивленным, приветливым (тогда оно у тебя было такое) лицом, и второй – пониже, помоложе, очень крепкий и решительный, который, не представляясь, сказал: “Поехали с нами снимать пещеру Кизил-Коба в Крыму? Камеру достать можешь?”