Танасийчук послал профессору ЗИНа нагловатое письмо: мол, ваш метод мне интересен – и, к удивлению, получил ответ с приглашением на практику в Никитский ботанический сад. Там он написал работу «Маслинная моль и ее паразиты». Но моль не стала героиней его жизни. С героиней ему пришлось подождать, потому что, окончив университет и провалив экзамен по истории партии в аспирантуру ЗИНа, Танасийчук нашел место на Грозненской опытной станции в селе Аргун (тогда Колхозное). Чеченцы были выселены, но в горах оставались небольшие отряды, и туда Виталий Николаевич выбирался охотно, пусть и с опаской. Особенности жизни специалиста по защите растений с сачком в Чечне подтолкнули нашего героя сесть за учебники и осенью 1955 года сдать экзамены в аспирантуру Зоологического института Академии наук.
Есть! Он обрел стол у окна, чугунный умывальник (по левую руку) и предмет Судьбы. Иван Антонович Рубцов предложил аспиранту заняться систематикой маленького (как казалось тогда) семейства двукрылых Chamaemyidae. В СССР было известно несколько видов, в мире – не более трех десятков. Замечательны они тем, что личинки питаются тлями и червецами, вредными для растений. (Вот и биологический метод, о котором думал Танасийчук.) Ну и потом они были красивыми, если рассмотреть.
И вот он идет, взрослый мужчина, в бывалой штормовке, горных ботинках, и сачком «косит» траву. А потом в закрытой наглухо палатке (чтобы не раздуло) описывает, накалывает и сортирует добычу. Методично и неустанно. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
Он искал и находил своих замечательных мух везде. Он открывал и открывал новые виды, объяснял, которых из них разумный человек может применять в борьбе с тлей. Без химии, без вреда. Естественным путем.
Танасийчук этим естественным путем шел сам, попутно обнаруживая поразительные вещи.
Он фотографировал животных, пейзажи, людей, писал не только научные или популярные статьи, но и детские книжки. В шестьдесят четвертом году попал на Памир. Он помнил о сердце, но все же забрался на пятитысячник. А потом за десять дней прошел Фанские горы. «Я сердце оставил в Фанских горах», – пел Визбор. Свое сердце Танасийчук там обрел. Болезнь простила ему азарт и отвагу.
Он узнавал о своих мухах все больше, печатал статьи, монографию, защитил диссертацию, и время от времени его куда-то уносило в сторону.
В горах Средней Азии он нашел, описал и сфотографировал целые галереи наскальных рисунков, ранее неизвестных. Первые опубликованные подводные снимки в стране осуществил Танасийчук, приспособив для аппарата резиновую грелку и соорудив маску из медицинского подкладного судна. В качестве «объясняющего господина» сопровождал мамонтов из коллекции ЗИНа в Японию и США, параллельно завязывая научные контакты с энтомологами и обмениваясь материалом. Летал на дельтаплане в Крыму, к счастью, не смертельно. Там же его настигло новое увлечение: дом Максимилиана Волошина. Отправляясь на Карадаг, он запасся рекомендательным письмом к вдове поэта. Она встретила его неласково, однако гостивший в доме знаменитый лермонтовед Виктор Андроникович Мануйлов, узнав в Танасийчуке фотографа, уговорил хозяйку разрешить Виталию поснимать дом для истории. В последний день вдова Волошина, пребывая в хорошем настроении, сказала: «Максик тоже фотографировал», – и принесла жестяную коробку из-под печенья, набитую негативами. «Возьмите, может, пригодится».
Два года Виталий Николаевич восстанавливал, реставрировал и, конечно же, описывал уникальные, случайно не канувшие в Лету фотографии. На негативах Танасийчук с Мануйловым нашли изображения Марины и Анастасии Цветаевых, Алексея Толстого, Волошина и среди них узкое лицо Николая Гумилева. Привет мальчику, на суденышке плывущему в Астрахань из ссылки. Он напечатал три комплекта фотографий – вдове, Мануйлову и себе, а негативы передал в Пушкинский Дом.
Вот! Слово «негативы» произнесено. Маленькие, тонкие целлулоидные прямоугольники, словно ячейки памяти в мозгу, хранят в спрессованном виде твою и чужие жизни до востребования. Ничего не вытесняется и не замещается. Все последовательно и непрерывно до поры. И сохраняется. Но память щадит (или не балует), требуя усилий поиска для предъявления печали или радости. Или рассеянного перебирания. Или случайной находки.
Ты запускаешь руку в ворох пленки, находишь забытый, но неутраченный «целуллодовый» свиток, несильно зажимаешь его большим и указательным пальцами, подносишь к свету, другой рукой берешь свободный конец ленты, медленно разматываешь его перед глазами, и негативы-кадры проплывают мимо тебя, словно светящиеся окна курьерского поезда, за которыми прекрасная и таинственная жизнь. Ты стоишь на темном зимнем полустанке и думаешь: Господи, так бы пожить! Ты так и пожил. Это твоя жизнь. И веселый человек в окне – ты, и все друзья за окнами живы, все женщины любимы (в разных вагонах), все случайные попутчики не случайны…