Завернув череп в прозрачный полиэтиленовый пакет, взяв с собой недопитый джин и алебарду, на которую сценаристы Фрид и Дунский выменяли у меня бельгийский кремниевый пистолет с двумя стволами, мы вышли на Беговую. Алебарду трактовали как лопату, но знали об этом лишь мы вдвоем. Вид у нашей похоронной процессии был странным для постороннего, встреть мы его в предрассветный июньский час.
Не идти на Ваганьковское кладбище у нас хватило сообразительности. Сторожа могли вольно истолковать наше появление с черепом среди могил.
– Пошли на ипподром.
Безлюдную Беговую огласила довольно громкая песня. Про поездку в ландо в знаменитый ресторан. Мы пели грузинскую песню русскими буквами: «Мемо кролебс чеми этли Сапехшия шарайх зазе…» (кажется, так). Ипподром был открыт. Светало. Высокая трава конкурного поля была высокой и росистой. Мы вымокли моментально. Найдя место у ограды зеленого прямоугольника внутри беговой и скаковой дорожки и геодезически «привязавшись» к двум совмещающимся шарам на лестнице трибун (чтобы потом найти место захоронения), мы стали рыть могилу.
– Я знаю, как это делается, – сказал Отар Давидович.
Он копал алебардой яму, а я отгребал грунт. Потом на дно опустили череп и прикопали. На холмик положили аптечные ромашки, сорванные здесь же. Выпили за упокой. Отар полил на могилу джин. Не весь. На деревянной тогда еще ограде конкурного поля шариковой ручкой он нарисовал крест.
Мы сели на скамейки трибун и, дрожа от мокрого озноба, допили еловую водку.
– Сейчас проскачет красный конь, – сказал я.
– Чушь романтическая.
От конюшен послышался топот, как устойчивая сердечная аритмия.
С виража напрямую вдоль трибун, против нормального ипподромного порядка движения, скакал алый от восходящего солнца конь под всадником.
– Тем более романтическая чушь. Довженко какой-то.
Пицунда. «Пастораль» была напечатана в трех копиях и получила третью категорию. Это достижение Кинокомитета было близко к абсолютному рекорду. Следующий фильм он мог уже и не снять.
На другой день после тбилисского просмотра «Пасторали» – самого молчаливого фильма из немногословных иоселианиевских картин – он посигналил под окнами квартиры Гоги Харабадзе.
– Что вы делаете? Гуляете?
– Утро, Отар. У Гоги спектакли сегодня и завтра.
– Выходи!
Я вышел и сел в его «уазик».
– За Мерабом заедем, – сообщил он.
Мераб, видимо, еще спал, когда мы подъехали. Отар сигналил долго, пока тот не вышел в том, в чем вчера был на кутеже. Черные туфли, черные брюки и белая нейлоновая рубашка. В Тбилиси стояла августовская жара. Поскольку мы знали, что Отар самый лучший водитель «уазиков», мы с Мерабом задремали, полагая, что едем в ресторан, куда его пригласили с друзьями, и что он, раз Отар на машине, расположен не близко. О том, что он сам нас решил угостить, мы не думали из-за отсутствия такого качества фантазии в мире. Денег у него не было, а семья была.
– Сколько у тебя? – Он разбудил меня в районе Зугдиди.
– Семь рублей.
– На бензин хватит.
Мераба мы будить не стали. Чего человеку глупые вопросы задавать?..
Но Отару можно было задать вопрос.
– Куда мы едем?
– На Пицунду.
– Ага. А…
– Нет! Даже на штраф у нас денег нет. Поэтому я еду по правилам, хотя это настораживает гаишников. Но у нас есть механические шахматы. У писателей, которые отдыхают в своих домах творчества, деньги есть, и они тщеславны. Рубль – партия.
– Это они потянут.
Два дня мы прожили счастливо. Мераб, в черных штанах и белой нейлоновой рубахе, спал под грибком на пляже. Я зазывал писателей по наводке Поженяна, который сам играл хорошо и, кроме того, знал, кто даст рубль, а кто может обыграть слабенький шахматный компьютер. На ночь нас разбирали по номерам. Мераб, впрочем, оставался на пляже, сославшись на целительный воздух моря.
Утром, проснувшись в номере Гриши и Любы Гориных, я не обнаружил хозяев, но нашел четвертак с лаконичной надписью: «На бензин». Отар уже ждал в машине. На заднем сиденье дремал Мераб в нейлоновой рубахе, которую рука не поднимается описать как белую, черных штанах и черных туфлях на босу ногу.
– Ты не помнишь, он был в носках?
Я не помнил, но после вчерашнего празднования победы человека над электронным шахматным интеллектом был благодушен.
– Какие хорошие люди!
– Поехали…
За долгую дорогу он нашел минуты три, чтобы сообщить, что не может не работать. Раз. Не может работать, потому что в Союзе не дают. Два. И три – хочет поехать во Францию, чтобы снимать там.
Контраргументы мои были традиционны: ты оторвешься от среды, тебе там будет одиноко, ты потеряешь зрителя и станешь неизбежно поганым буржуазным типом. И потом: можно ли там вот так, как мы, в Пицунду… В нейлоновой рубахе.
– Глупости не говори. Все то же, только там я ухитрюсь делать кино, а здесь нет…
Он уехал. Или нет… он поехал.