Время от времени возвращался домой и в Москву, рассказывал о том, как дружит с клошарами, как пока снимает документальные фильмы и «что-то» там намечается игровое.
Я за него болел. Ну как мы болеем за тех, кто врезался в чужой мир и представляет там нашу компанию.
«Фавориты луны» прошли прекрасно; это так я слышал, но не видел. «И стал свет» – африканский фильм – произвел фурор. Так никто не снимал. Ну и что удивительного?
Однажды я ему сказал глупость. Собственно, глупости я говорил часто, но одну он запомнил.
– Ты грузинский режиссер. Ты накачан этой средой и отношениями. Тебе надо вернуться домой и снимать.
– Мамука! В Грузии нет света. Кино без электричества не бывает. Грузинские фильмы можно снимать где угодно. География здесь ни при чем.
Ни при чем.
Дурацкая попытка увидеть Эйфелеву башню. Лошадь вышла из кадра, и двадцать секунд на экране ничего не происходило. Но оторваться было нельзя.
Жена огэпэушного негодяя доедает с тарелки неостывшую еду только что арестованных людей, в чью квартиру въехали новые хозяева.
Французско-грузинский немолодой уже и хорошо обеспеченный дрозд с мешком вина и другом клошаром бежит от той жизни, к которой стремятся наша и наша страны. Грузия и Россия.
– Ты что, будешь пересказывать кино?
– Нет, Давидович, нет!
– Приезжай в Париж. Посмотришь мой последний фильм. В кинотеатре.
– И Эйфелеву башню.
– Ты же однажды уже хотел ее посмотреть.
– Дважды хотел, дважды. Первый раз, когда ты монтировал «Бабочек», второй – когда я на Монпарнасе смотрел «Разбойников».
– За свои деньги?
– А за чьи? Помнишь: на этой фотографии, Отар, ты по карте ищешь синематограф?
В том крошечном зале было немного народа. Фильм прошел по Парижу полгода назад. Можно было подождать месяц и посмотреть его в Москве. Но я на три дня случайно попал во Францию и поселился у Отара в его парижской квартире. Ах, как это звучит: парижская квартира на Больших бульварах!
По крутой лесенке мы поднялись на третий этаж. Вошли в прихожую, не уступающую размерами платяному шкафу. Поскольку днем диван был собран, мы сквозь одну крохотную комнату легко прошли во вторую и спустя некоторое время стояли в другом шкафу, изображавшем кухню.
– Надеюсь, ты не голодный? – сказал Отар, доставая из холодильника початую бутылку «Столичной» и французский сырок «Дружба».
Я не стал крушить надежду, тем более что к этому времени был ознакомлен с его теорией о том, что закуска, пропитываясь водкой, отравляет организм.
Оба дня мы разговаривали о жизни. На третий я ему сказал:
– Говорят, тут, в Париже, есть Эйфелева башня высотой до трехсот метров. Хотелось бы взглянуть, а то в прошлый раз не удалось.
– Есть, есть. Поднимись на два этажа выше, там из окна, кажется, видно.
Я поднялся. Не то что башни, но и окон не было видно.
– В следующий раз приедешь – обязательно посмотрим.
Следующий раз был в канун Нового, 2000 года. Весь мир рассказывал о необыкновенном убранстве этой самой башни. В предвкушении реализации мечты я вышел вечером из поезда на Северном вокзале. Шел дождь. Отар меня не встретил, но зато отозвался по телефону:
– У меня важная встреча. Садись в метро и езжай смотреть кино. Оно по-французски называется… как перевести… «Прощай, коровий выгон». Словом, «Не пошли бы вы все…». А по-русски я назвал «In vino veritas». Дома я тебя буду ждать с ужином.
– Ах!
В зале, расположенном на месте бывшего «Чрева Парижа», было полно народа. Даже удивительно. И фильм был удивительным, отаровским. Нежным, мудрым и непечальным. Он сделал его без страха, и я ему простил невстречу и будущий ужин с плавлеными сырками.
Утром мы выбрались на улицу с твердым намерением посмотреть Эйфелеву башню. Путь наш лежал мимо дома, где жил приятель Отара, к которому у Иоселиани было важное дело. (Они там очень заняты, в этом Париже.)
Приятель сидел в кресле и читал сценарий.
– Какая северная погода, – сказал Отар.
– Водка в холодильнике, – кивнул приятель, не поднимая глаз. Диалог шел на французском языке. Отар достал початую литровую бутылку и один хрустящий хлебец.
– Смотри, – сказал он мне, когда мы выпили по пятой. – Из этого окна видна типично парижская улица. Скоро мы по ней прогуляемся.
По типично парижской улице мы в разговорах прошли метров триста в направлении типично парижской башни. И тут нам встретился другой товарищ Иоселиани. У этого водки не было, но были две неполные бутылки кальвадоса.
– Вот, мамочка, – сказал Отар Давидович, сажая меня в поезд. – То, что ты видел, конечно, не весь Париж, но лучшая его часть.
– А башня?..
– Какое сейчас время ее смотреть. Пошлость какая-то. Поставь дебаркадер Киевского вокзала в Москве на попа, укрась лампочками – вот тебе и Эйфелева башня.