Я ехал домой и думал об Иоселиани и о страхе. Мне хотелось думать только об Отаре Давидовиче, но не получалось, и я думал о том, что страх, в котором мы жили, жил и в нас. Не было необходимости его изживать. В повседневной жизни мы его не чувствовали. Мы привыкли к страху, приспособились к нему, он стал частью нашего сознания, полноправной и узаконенной по прецеденту. Как осколок, заросший соединительной тканью, он не будоражил нас болью.
Лишь иногда, при возникновении мысли (своей или чужой), он давал о себе знать, и тогда мы (ну не вы, не вы – я), стыдясь своего сна души, осторожно, и все равно трусливо, наслаивали вокруг него свои посмеления, всякий раз при опасности втягивая их в себя.
Мы и сегодня готовы бояться и преодолевать эту готовность, но избавиться от него, кажется, никто из нашего отчаянного поколения уже не сможет. Он въелся в скелет, мы родились со страхом, он для нас не просто возможное, но единственно возможное состояние существования. Окрашиваясь в разные краски душевных движений, он превращался в любовь к Родине, в веру в светлое будущее, уважение к традициям, уверенность, что законы справедливы, а исполнители скверны… Страх мог иногда вылиться в отчаянный поступок.
Страх нежелателен, непродуктивен, унизителен, но он существовал помимо нашей воли. И сокрытие его, нежелание признаться себе в том, чего ты боишься и почему, лишало тебя возможности, даже теоретической, избавиться от него.
Иоселиани это чувство было знакомо, как остальным, но он умел и умеет защититься от страха, как мало кто из знакомых мне людей. Он выстроил внутри себя гармоничный мир скромного достатка. Нетребовательный мир, экономичный, подверженный давлению извне, но независимый совершенно. Мир, который является предметом зависти – мы тоже так хотим и одновременно ненависти – мы не можем так, поскольку не хотим расставаться с комфортом, за который боролись.
Сам Отар тоже так не живет, как грезит, но он идет туда, проповедуя любовь к… не важно к чему.
И констатирует всеобщее разрушение.
Ну да, он свидетель разрушения. (Собственно, все мы свидетели и участники. Создатель-то был один.) Но он же и хранитель того, что должно погибнуть, если бросить участвовать в защите. Как дом или храм, в которых нет жизни или службы.
Все его фильмы – притчи. Они годятся на все времена. Потому что человек плохо меняется. Или не меняется вовсе. Злодеев не становится меньше от возникающего полезного удобства пребывания на земле, но и певчий дрозд, со своим бессмысленным на поверхностный и рациональный взгляд существованием, жив.
Не нами придуманы любовь и жизнь, смерть и болезни заведены не нами…
Разумно и нежно выкроенный из плоти (чтобы был), наделенный разумом (чтобы знал) и душой (чтобы чувствовал), человек является на свет для жизни среди людей – совершенным. Дальше природа, работавшая над ним все времена и сорок недель, ничего не может прибавить – только отнять; и заложенные ею по печальной случайности пороки больше некому исправить, кроме человека лечащего…
Лечащий человек – Вячеслав Францев – сидел в темном конференц-зале лондонской гостиницы среди сердечных хирургов разных стран и смотрел на экран. Там доктор Кули менял живому сердце: больное на здоровое. Обреченное сердце достали из средостения, и оно продолжало пульсировать в руках, не желая своей гибели, но камера уже потеряла интерес к нему и ненужным его усилиям и заглянула в раскрытую грудную клетку приготовленного для продолжения жизни человека.
Там ничего не было.
Тысячи раз видевший сердце на определенном ему месте, Францев впервые увидел место без определенного ему сердца, и это его поразило. Наклонившись к соседу, он сказал: «Вот место, где живет душа».
…Дверь профессорского кабинета отворилась, и сестра спокойно, но со значением позвала:
– Вячеслав Иванович!
Пока его не было, я вышел в коридор руководимого им отделения сердечно-сосудистой хирургии Московского областного научно-исследовательского клинического института (МОНИКИ).
В открытую дверь палаты я увидел маленьких (старшему лет пять), тихо игравших ребятишек. Они привыкли к больничному порядку и не роптали… В послеоперационной палате на шести койках, опутанные проводами и трубками, лежали люди с отремонтированными сердцами. В соседних комнатах ждали своей очереди женщины и мужчины. Парень с синим якорьком на запястье, прислонившись к коридорной стене, учился вязать на спицах. Рядом на диване сидела бледная девочка лет пятнадцати и из подаренных врачами искусственных кровеносных сосудов мастерила забавного человечка (без головы пока).
Францев отсутствовал минут пять… Он вышел из операционной и, прихрамывая, быстро пошел по коридору. Он шел, и сестры на постах вставали, когда он проходил мимо них. Их никто этому не учил. Они просто вставали, когда шел Францев. Сидящие в коридоре больные умолкали, парень отложил вязанье, не закончив ряд, и только девочка продолжала мастерить человечка (пока все еще без головы), не поднимая глаз.