К моменту рождения Славы у Францевых было уже восемь детей (Маруся, Шура, Юля, Мила, Коля, Женя, Володя, Тамара). Он был девятым, десятой, последней, родилась Наташа. Сколько он помнит, мама всегда готовила, убирала, стирала, шила. Она делала для детей все, только учиться она не могла им помогать, потому что была неграмотна. В зрелые годы дети сообща научили Варвару Васильевну читать и писать.
Отец Иван Дмитриевич имел образование в размере двух классов церковно-приходской школы, но человек был начитанный, с врожденной грамотностью письма (эту грамотность унаследовали и дети). С детьми он разговаривал мало и держал их в строгости, но хвалился своим сослуживцам-железнодорожникам многочисленными похвальными листами своих ребят. Науки и честность были религией семьи. Единственный раз мама била брата Володю бельевой веревкой, когда нашла у него в кармане невесть откуда взявшиеся двадцать копеек.
Семья, как и природа, до определенного времени водит человека по житейским кругам, формируя его отношение к жизни, и выпускает в люди таким уж, как получится.
У Францевых получились хорошие дети. Они росли, учились и защищали Родину, когда пришлось, достойно: Коля, старший сын, со своим катером воевал под Сталинградом, на Дону, на Черном море и, пройдя с боями по Дунаю, геройски (хоть и не получил Звезды, хотя был представлен к ней) закончил войну в Вене. Золотой Звездой был награжден другой брат Францева – Женя. Его жизнь была чистой, ясной и короткой. Он погиб на Севере уже в звании Героя, будучи знаменитым летчиком, первым в войне потопившим с воздуха вражескую подводную лодку.
Накануне он приехал в отпуск к семье. Привез продукты, деньги и подарил тринадцатилетнему Славе свою шинель и мичманку; шинель и мичманку просили потом в музей школы имени Жени Францева, но они не сохранились у Вячеслава Ивановича. Он износил вещи, поступив в мединститут.
Американского хирурга Джона Кирклина спросили: когда он допускает к операции на сердце молодого врача? «Я мысленно представляю себе, – говорил Кирклин, – что нужно срочно прооперировать внучку, а я неважно себя чувствую. Если я доверил бы в этой ситуации кому-то ее жизнь, то и другие жизни можно доверять». Он прав. У того, кого оперируют, одна жизнь. У хирурга в руках чужих жизней много, но если к каждой из них он не будет относиться как к единственной, ему лучше бросить свое ремесло.
Иногда я думаю, как тщательно отлажена система защиты человека, сознательно рискующего жизнью, скажем, отправляющегося в космос: сколько систем наблюдения и контроля, дублирующих систем жизнеобеспечения. А ведь это такой же живой человек, как тот, что лежит на операционном столе. Точно такой, но никто не может продублировать хирурга… Он сам – и государственная комиссия, и стартовая площадка, он медико-биологический комплекс, он центр управления, он вертолеты службы встречи, он консилиум специалистов и исполнитель их решения, он все, он тысячи человек, он – один.
В дверь кабинета аккуратно, как на экзамен, входит молодая женщина:
– Сердце опять болит вроде бы…
Профессор долго прослушивает ее и вдруг спрашивает:
– Почему замуж не выходишь?
– А можно? – спрашивает она.
– Нужно. И детей рожать тоже…
– Но ведь болит…
– Нет. Не болит. Иди. Все у тебя в порядке.
Она вышла.
– Там действительно все в порядке, – объяснил Францев. – Просто она постоянно прислушивается к себе. Исправленному сердцу не так веришь, как здоровому. А надо верить.
Для Францева операция – это собственно жизнь. Он изобретал новые инструменты, готовил учеников и преемников (к своим пятидесяти годам Францев выпустил в жизнь одиннадцать докторов и сорок два кандидата медицинских наук), он выступал на международных конгрессах и писал научные труды, он и заслуженный деятель науки, и лауреат, и член медицинской комиссии Международной ассоциации любительского бокса. У него было много других званий и других занятий немало, но только операция – хирургическая операция – давала ему ощущение истинного счастья.
– Вячеслав Иванович, одеваться!
Он шел по коридору в операционную, а девочка уже прилаживала руки к человечку (пока все еще без головы) из искусственных кровеносных сосудов. Она сидела, наклонившись, а над ней висели соцобязательства врачей и сестер, и восьмым пунктом в них значилось: отработать тридцать часов в подшефном совхозе.
Он начал оперировать, как все в институте, еще на практике, попав в знаменитую клинику Бакулева. И, войдя единожды, остался там, покидая ее лишь для лекций и семинаров. Он помогал дежурить, работал в операционных. За четвертый курс Францев сделал свыше четырехсот аппендэктомий. Он дневал в клинике и ночевал там же – на диване…
Больные шли к нему спокойно, хотя и знали, что их оперирует студент. Они всегда знают, кто их оперирует, ни титулы, ни звания не обманут человека, который доверяет кому-то свою жизнь и здоровье. Не раз я слышал в различных клиниках перед операцией беспокойный шепот: «Только не надо, чтоб меня оперировал профессор». Францев со студенческой скамьи вызывал доверие больных людей.