Господи, робята! Напился, наелся на две недели и домой пришел с радостью и парню благотворил. А пост-то! Поститься да молиться, когда люди не видят…
Ты молоко-то пей, а из людей кровь не пей. Верно? Верно. Вот так-то.
– Братие, любовь превышает пост».
«Он владел и высокой лексикой, мог говорить старым русским, дореволюционным слогом, – вспоминает протоиерей Аркадий Шатов, – и простонародным языком пословиц и поговорок. Не стеснялся и ненормативной лексики. В этом проявлялась важная сторона его духовного подвига-юродства. Ведь юродивые делали то, что считалось в обычной жизни абсолютно неприличным».
Юродство – форма скромности, прикрытие своего избранничества. И светские, и духовные люди часто демонстрируют, что они значительно больше, чем есть. Отец Павел, напротив, юродством хотел показать, что он много меньше, чем был в действительности, хотя на деле был настоящим избранником и в компании Христа был вполне уместен.
Но мы о ненормативной лексике. Как-то едет на машине из Борка, где находится институт, что занимается изучением пресных вод и водохранилищ, его директор легендарный Папанин, который был известным употребителем разнообразных слов. А навстречу из соседнего Верхне-Никульского идет отец Павел.
– Ты чего босиком идешь, поп? Народ пугаешь… – И дальше орнамент по всей полярной программе.
Батюшка подошел к машине и отвечал минуты две без повторов, так что Иван Дмитриевич замер в открытом окне с изумлением и, полагаю, восторгом.
– Ты хотел лагерника переговорить, Иван Дмитриевич?
Больше Папанин в разговорах с отцом Павлом слов не употреблял.
Груздев был невелик ростом, худощав. В тридцать лет – как мальчик, но силы духа поражающей.
Следователь добивался, чтобы он сказал, что Бога нет.
– Есть, дяденька.
Ему зуб выбили. Опять – скажи «нет».
– Есть, дяденька, есть!
Опять выбили.
– Ну где на вас зубов напасешься?
– Я тебя сгною.
«Не сгноил, – вспоминал отец Павел. – Я-то до сих пор жив, а он, бедный… Через два года и его и товарищей расстреляли, а человек-то хороший, просто ему надо семью кормить. Что с него взять – служба такая. Ему надо было, чтоб я сказал, что Бога нет, а Он есть».
В вятских лагерях жил он по своему представлению. За час до подъема вставал, барак мыл. Потом, как расконвоированный, шел на обход железнодорожной ветки. Через лес ходил – ягоды собирал. Одну корзину охраннику, чтоб пропустил, другую в барак – больным и слабым. Яму вырыл в лесу, обмазал глиной, костром обжег, и в ней солил грибы, чтобы потом заключенных кормить. Там же в лесу нашел чистый пенек. И, превратив его в алтарь, вместе с заключенными священниками служил, когда удавалось.
Перед тем как Груздева перевели в другое место, ударила молния в тот пенек и сожгла его, чтоб не осквернили. Видевший это охранник похолодел: «Господи!»
Все, кто вспоминает о. Павла, утверждают, что он победил грех уныния. Он жил весело, радостно. «Митя, – пишет он домой на четвертом году лагерной жизни, – сходи к моей Маме, утешь ее, пусть обо мне не расстраивается. Если ж и не вернусь, то что уж, пусть не печалится, а я своей участью доволен и ни капли не обижаюсь. Не все пить сладкое, надо попробовать и горького, но горького пока что я не видел».
Отбыв шесть лет в лагерях, Груздев устроился на работу в тутаевскую контору Заготсено и работал там, а все свободное время проводил в церкви. В декабре 1949-го его опять арестовали.
– Груздев! Тебя по старому делу приказано сослать навечно.
– На Соловки? – с надеждой спросил он.
Высадили в казахстанской степи у города Петропавловска, там у старика со старухой за двадцать рублей в месяц и свое отопление снял он жилье и стал работать. На стройке. И на земле – бабку с дедом и себя кормить.
В 54-м году вызывают его в особый отдел. Заходит. Руки за спиной, как обучили.
– «Так вот, товарищ Груздев, вам справка, вы пострадали безвинно. Культ личности». Какой такой культ личности? Молчу. «Вы свободны!» – говорит. «Хорошо… Как хотите», – говорю. «Ладно, ладно, – успокаивает начальник. – А теперь идите!» – «А одиннадцать годков?»
И вновь Груздев возвращается домой. Работает, помогает служить в церкви, и в 1958 году его рукополагают в сан священника. А через два года отец Павел становится настоятелем маленькой церкви в селе Верхне-Никульское. В других храмах хотели прихожане видного попа, а тут приняла община щуплого да цыганистого, бывшего арестанта, и не ошиблась.
Он создал мир людей вокруг себя и был участником этого мира. Слух о батюшке, поражавшем церковными и житейскими знаниями, о его чистоте, доброте, открытости и откровенной доступности, о его мудрости и провидении разошелся быстро. Легенд о нем не надо было складывать. Там правда была удивительна. Словом, лечил, рублем помогал. Везде колорадский жук – у него на делянке нет. Позовет: «Гра́чи! Гра́чи!» – и птицы слетаются. Что скажет – сбывается, и всё весело.
Мужики пришли храм ремонтировать. Сидят, пьют.
– Не сделаете, отпою при жизни!
Испугались. Этот может и отпеть. Сделали.
Стали к нему и церковные люди приезжать за напутствием и благословением.