Случай в Зуевке. Был я уже в ссылке, в Северном Казахстане, город Петропавловск, работал на камнедробилке. Вызывают нас как-то (были мы все административно-ссыльные) ехать в поселок Зуевку. Случилось там что-то. Без присмотра осталась скотина, птица домашняя. Но правды нам не говорят.
А там, в Зуевке, отец Афанасий был такой, паразит какой-то. Может, он святоша был, может, еще чего? Он давно-давно туда, чуть ли не до революции, попал.
И вот нас привезли на машинах в Зуевку. А там что делается! Родные мои! Коровы ревут, верблюды орут. Господи! В селе никого, все село будто вымерло. Кому кричать, кого искать, не знаем. Пошли к председателю колхоза в управление, приходим к нему, а там… Скамейка посреди комнаты стоит, а на скамейке гроб. А в нем он, председатель, лежит, головой крутит и на нас искоса поглядывает.
– Стой! – своим говорю, а потом ему: – Эй, ты чего?
А он мне из гроба в ответ:
– Я новопреставленный раб Божий Василий.
Умер! Мертвый!.. А этот Афанасий всех их так вразумил: «Вот завтра пришествие будет, конец света!» И всех их в монахи и в гробы уложил. Все село постриг, они и рясы какие-то нашили из марли, да не только из марли. Из чего попало.
Сам-то Афанасий на колокольню залез, ждал пришествия. А они – детишки маленькие, бабы, и все постриженные, – все в гробах по избам лежат. Коров доить надо, у коров вымя сперло.
– За что скотина страдать должна? – спрашиваю. – Ты кто такая?
– Монахиня Евникия, – отвечает мне.
Ну что ты сделаешь? Мочь людям в голову ударила. Ночевали мы там, работали день-другой, все сделали как положено, и домой нас потом увезли. Афанасия того в больницу. Писали потом в Алма-Ату, епископу, забыл, кажется, Иосиф был епископ.
Все эти Афанасиевы пострижения он признал незаконными. И всех этих монахов расстригли. Платья, юбки надели, потом и работали они как надо.
Но семена в землю были брошены и дали свои всходы. Детишки маленькие бегают:
– Мамка, мамка! А отец Лука мне морду разбил!
Пяти годков отцу Луке-то нету! Или еще:
– Мамка, мамка, мать Фаина у меня булку забрала!
Вот какой был случай в совхозе Зуевка.
Сталин и верблюд. Со мною в ссылке был Иван из Ветлуги, а фамилия его Лебедев. А мы с ним на верблюдах тогда работали. У него верблюд, у меня верблюд. Когда слышим, передают – Сталин помер! Родные мои, ребятушки! Прихожу с работы домой, дедушка, где я жил, мне и говорит:
– Сынок, Сталин помер!
– Дедко, молчи! – говорю ему. – Он вечно живой!
Завтра утром снова на работу, когда передают по радио похороны, предупреждают:
– Как гудки загудут, всё! Прекращаем работу. Стойте все и замирайте там, где гудок застал, минуту-две…
А мы с Иваном на этих, на верблюдах-то, по степи едем. Вдруг гудки загудели. Верблюда остановить надо – а Иван его шибко лупит, ругает. И бежит верблюд по степи и не знает, что Сталин умер.
Рукоположение. Устроился я на работу. Тутаевская промстройконтора, рабочим. Дороги облагораживал, в скверах памятники возводил. А вечером и по выходным стою на клиросе, пою. Слава Тебе, Господи!
Апостола я вышел читать. Исаия, епископ Ярославский и Ростовский, слушал меня.
– Зайди в алтарь, – говорит. – Сидел?
– Так, владыко, сидел, – отвечаю.
Вынимаю, показываю документ.
– А реабилитация-то?
В ответ молчу.
– Ладно. Сходи к местному священнику, который знал тебя до ареста, пусть он тебе характеристику даст.
Ладно! Хорошо. Отец Димитрий Сахаров служил здесь, в церкви Покрова, на той стороне Тутаева.
– Батюшка, милой! Мне бы справочку, несколько строчек-то.
– Да-да, конечно, Павлуша, хорошо. Уже пишу.
Пишет: «Павел Александрович Груздев, 1910 года рождения, поведения прекрасного, но в политическом смысле неблагонадежен». Ставит он точку на бумаге и подписывается: «Протоиерей Дм. Сахаров».
Ладно. Прихожу к владыке, подаю ему бумажку. Берет в руки, читает. Потом меня спрашивает:
– Павлуша! А как у вас с желудком, расстройства нету?
Я ему:
– Так нету пока, владыко.
– Так вот, Павлуша, когда вас, чего доброго, припрет, этой-то бумагой воспользуйтесь.
– Владыко, благословите, – отвечаю.
Родные мои! Рукополагали меня в Крестопоклонное воскресенье, вся церковь плакала. Из нищеты, ой! Арестант ведь. Не мог и я удержаться.