Потом пеннабилльцы съездили в Тибет и привезли домой колокол падре Оливьери. Его и установили на горе рядом с тибетским флагом.
– Давай, быстро, Джанни уже приехал.
Тонино в плаще и кепке быстро выходит из дома. Мы выбираемся по чистеньким, без единой латки дорогам на шоссе, ведущее в Равенну. Вдоль дороги – персиковые сады. Деревья в них приплюснутые с двух сторон – растут в одной плоскости. Словно распятые. Или декорация. Между рядами будут потом ездить трактора с тележками, и сборщики станут собирать персики – сначала с одной стороны, потом с другой. Узкие шеренги деревьев не сомкнут строй.
– Куда мы едем, Тонино?
– Мы едем к кузнецу.
– К кузнецу – это хорошо, – говорю я. – Но
– Я не знаю.
– А Джанни?
Джанни, проехав часа полтора, останавливается на обочине, из чего я понимаю, что мы заблудились. Телефон он оставил в Пеннабилли, но у меня есть. Через Москву звоним в деревню, так у них называются маленькие, вылизанные до блеска городки, чтобы выяснить, где мы находимся.
Тонино с Джанни обсуждают наше положение. Тонино кричит, и Джанни кричит. По форме это чистый скандал, но на самом деле – мирная беседа.
– Он плохо слышит, – объясняет мне Тонино, – и он не знает, где мы находимся.
Оба показывают в разные стороны. Джанни побеждает, и мы сворачиваем с автострады, попадая в жуткую пробку на совершенно постороннем шоссе.
– Баста! – говорит Тонино и показывает на бензоколонку, где можно спросить дорогу.
Теперь они спорят и машут руками на заправке. Выходит дядька в голубой чистой спецовке с невероятно голубыми глазами и включается в спор, тоже показывая руками в разные стороны. Я протягиваю телефон.
– Позвони, пусть кузнец за нами приедет.
Тонино звонит. Все успокаиваются и идут пить чай в подсобку на колонке.
– Он из Москвы, – говорит Тонино, показывая на меня.
– Понятно, почему вы не нашли дорогу, – принимает объяснение заправщик.
Приезжает кузнец Аурелио Брунелли, добродушный и внимательный, как детский врач. Тонино показывает ему чертеж фонтана «Источник Молитвы», к которому Аурелио предстоит делать трубы, и мы едем дальше.
В деревне Коли ди Фаенца мы останавливаемся у странного дома, где всё сознательно криво, асимметрично и очень весело. Само строение, и мебель, и сад. Деревенский Гауди оказался милой девушкой-художницей по имени Леа. Она везет нас в мастерскую, где занимается стеклом и керамикой, в том числе и по эскизам Тонино.
– Вот, Юра, это для Саши Коновалова. – Он протягивает мне тяжелый плоский квадрат стекла, внутри которого цветной стеклянный человек со свирелью. Великому нейрохирургу Александру Коновалову, который когда-то поучаствовал в судьбе Тонино, понравился этот рисунок. Тонино щедр. Стены домов его друзей могут это подтвердить.
– А теперь куда?
– О, это феноменально!
Оливы, дрозды, старые дома, кукуруза, пшеница без единого сорняка, маки вдоль дороги.
И ни единого василька…
– Вот, – показывает Гуэрра. – Усадьба тенора Мазини, который в начале двадцатого века жил в Петербурге.
Усадьбу тенора, однако, проезжаем и сворачиваем на проселок. Все-таки они в Италии есть.
За кое-каким забором, а большей частью и без него – сад. В саду – великолепный хаос. Все растет: фруктовые деревья, кактусы, ели, трехсотлетние оливы, внутри которых посажены оливы помоложе, пальмы, как в Африке, старые, двухвековые виноградные лозы на фоне завезенной, видимо, для будущего ландшафта горы песка. Живописные останки старинных тракторов на железных колесах, автомобилей, утонувших в траве и кустах, десятки велосипедов в амбаре, старинная деревенская мебель, частью отреставрированная хозяином, утварь горами… За домом гигантское тутовое дерево. Его-то и хотел показать мне Тонино. Он заставил меня вышагивать под ним, вымеряя крону, подпертую старыми вилами, какими-то замшелыми рогатинами и палками, чтобы не обломались ветви.
– Сорок метров, – говорю я.
– Нет! Пять ноль, – не соглашается Тонино.
Ему мало.
Сам хозяин Роберто Амадиа, молодой еще человек с огромной прической, постоянно улыбается. Он доброжелателен и открыт. Он постоянно принимается что-то делать и тут же бросает, чтобы продолжить начатое вчера. Год назад. В прошлых веках.
Он живет с мамой, в комнату которой ведет аккуратнейшая лестница, уставленная красными, оранжевыми, желтыми и зелеными тыковками.
В комнате Роберто полно причудливой мебели, горит камин и перед ним два кресла, на которых все-таки можно сидеть. По комнате летает туча попугайчиков, для которых обустроен сетчатый лаз через форточку в вольер, устроенный в ветвях дерева.
Хозяин поискал в углу бутылку собственного вина, сдул с нее пыль и налил в стаканы. Где-то у него должен был заваляться прошлогодний куличик…
Я подумал, что, может быть, у Роберто Тонино берет старое серебристое дерево для придуманной им мебели. Он провожал нас, приветливо улыбаясь – этакий природный человек, романьольский Маугли, и было видно, что ему уже хочется немедленно начать что-то сажать, пилить, или строгать, или продолжить недоделанное…