– Золотые мои! Тониночка был бы вам очень рад. Ничего, что я не очень одета?
Одета она была и вправду скромно. На ней была черная майка с короткими рукавами и черные (траур!) колготки на голое тело. Сквозь них все просвечивалось, и это все было устроено хорошо. Мысль отлетела от печали, я представил, как все это было тридцать пять лет назад, когда они полюбили друг друга, и порадовался за Тонино. Первоначальное намерение «что-то накинуть на себя» она не выполнила, видимо, забыв, и просидела с нами в таком прекрасном виде до прихода мэра Сантарканджело, которого принимала радушно, ничего, впрочем, не добавив в одежде.
– Чудный мальчик, – сказала Лора. – В день рождения он тоже приходил поздравить Тониночку. – Она улыбнулась. – Какой был день рождения! А он ничего этого не видел.
Под окнами на площади играли оркестры. Большой круглый фонтан перед домом заполнили ветками цветущего миндаля. Мэры всех городов Романьи, его любимой Романьи, с лентами через плечо, стояли у постели Тонино, словно ожидали напутствия, хотя в дорогу собирались не они.
Он был очень слаб, но чрезвычайно силен. Лора заговорила, сохранив интонации, с которыми она переводила Гуэрру: «Не ссорьтесь по пустякам. Только совместными усилиями можно спасти красоту. Сохраните реку Мареккью. У вас много дел. Не торопитесь их откладывать».
Наверняка Лора от себя добавила немного высокого стиля, который, как ей казалось, соответствует трагизму момента, но правда – маленькая и чистая, благодаря усилиям и авторитету Тонино, речушка была предметом его особых забот. Он провозгласил себя «президентом реки Мареккья», и, уверяю вас, это была самая уважаемая и влиятельная должность в этой части Италии.
Потом был праздник. Люди пели и танцевали на площади.
«Посмотри, Тониночка, какая красота», – сказала Лора, желая доставить ему последнюю радость. А он закрыл глаза и произнес: «Хорошо, Лора, спасибо… Дай мне спокойно перейти из одной комнаты в другую».
Тонино болел телом, но духом и разумом был здоров и прекрасен в свои 92 года. Рак измучил его, но до последнего часа он участвовал в жизни других.
(В день рождения, за пять дней до ухода, мы с Георгием Николаевичем Данелией позвонили в Сантарканджело. Лора, которая ни на минуту не отходила от Гуэрры, дала ему трубку.
– Думал, что это
– Чао! – ответил Тонино. – Я вас поцелую! – Так он говорил по-русски вместо «целую». Получилось, что он нас встретит.)
Лора надела черный платок и цветастое пальто, что ли, похожее на восточный халат в западной трактовке.
– Ты в этом пойдешь к нему?
– Да! А что, плохо?
Я вспомнил фотографию хохочущего Тонино у гроба и сказал:
– Нет, Лора! Хорошо. Тонино бы одобрил.
В невероятно бирюзовых ее глазах явилась и исчезла маленькая чистая слеза. Она улыбнулась:
– Правда? Ты так думаешь?
Лора собиралась провести у гроба всю ночь. Я пошел с ней. Стемнело. Народа уже было немного, но дверь открыта, хочешь – заходи.
Она подошла к Тонино и, положив руку на стекло, долго стояла одна. С другой стороны у гроба стала грузинская подруга Элико. Они помолчали, а потом стали разговаривать. Тонино присутствовал при разговоре.
Мне послышался его улыбчивый голос, и я ему не удивился:
– Лоричка!
Но он молчал.
Поздно ночью она попрощалась с Тонино.
Утром они опять встретились.
В субботу на площади в Сантарканджело собралось полгородка. Эти итальянцы любили жизнь. Тонино был частью этой жизни. Они любили Тонино. Гордились им и очень хорошо знали его. Он их ни разу ни в чем не разочаровал. Они были (и остаются) очарованными им. Им казалось, что свои книги и фильмы этот великий сказочник, оставшийся до последних дней чистым крестьянским ребенком в жестоком механическом мире, списывал с их жизней, а на самом деле они жили по его выдумкам и текстам.
У памятника положили живую траву и установили в больших кадках два больших цветущих миндальных дерева.
В зале мэрии собрались знатные горожане, Лора, Андреа, сын Тонино от прежнего брака, близкие друзья.
Мэры вместе с карабинерами встали в почетный караул.
В час дня зал опустел. Гробовщики в черных костюмах и белых перчатках разобрали кондиционер и сняли стекло. Лора подошла к Тонино и, поцеловав его в лоб, попрощалась еще раз, и Андреа (известный композитор, обладатель европейских наград за музыку к фильмам), так похожий на отца, тоже попрощался. Но Тонино пока никуда не собирался уходить.
Люди в черном навинтили крышку, украшенную резными листьями, и вынесли гроб на площадь. Там они сняли крышку и приладили стеклянный саркофаг-кондиционер, подключив его к длинному шнуру.
Я стоял на балконе мэрии и снимал, как Андреа с итальянцами сели на красные стулья слева, Лора с близкой подругой Тонино Паолой Волковой – справа. Гарик, племянник Сергея Параджанова, скорбел за Лориной спиной.