Мы ехали вдоль виноградников, аккуратных настолько, что напоминали они сборочный цех на заводе военной электроники.
– Все говорят: Тоскана – хорошо, – сказал Тонино. – А Романья? Красиво!
С узкого шоссе, идущего по гребню холма, влево и вправо виделись ухоженные просторы всех оттенков зеленого. Мы свернули налево и остановились у ничем не примечательного дома, возле которого стояло странное, покрытое ржавчиной и копотью художественно-прикладное сооружение кузнеца Аурелио Брунелли на больших железных колесах со спицами. Передвижной мангал напоминал одновременно локомобиль, самовар и яйцо Фаберже.
– Феноменально, – сказал я радостно улыбающемуся автору.
– Это работает, – объяснил Тонино. – И вкусно.
В сельской харчевне с белеными стенами стоял огромный стол, покрытый крахмальной скатертью. На сундуке лежали книги Гуэрры с автографами. Смежную комнату, куда повел меня Тонино, украшали голубые, с тончайшим натюрмортом ставни.
– Открой.
Я открыл. Окна не было. Внутренняя сторона ставень – тоже была расписана.
– Это работа Романо Дал Фьюме. Знакомься! Он потрясающий художник. Романо использует старые предметы для своих картин. А вообще он технолог на винном заводе. И его вино такое же красивое.
Комната заполнилась сельскими друзьями Тонино. Они сели за стол, выпили немного чудесного вина, сделанного, видимо, не без участия Романо, и стали разговаривать. Точнее, говорил Тонино. Они смеялись и были серьезны, они участвовали и общались.
Он и они были в том самом месте, где можно остановить время.
Смотрите.
Почетный член многих академий, обладатель высших европейских поэтических премий и американских «Оскаров», классик итальянской литературы, почитаемый на Аппенинском полуострове всеми, кто представляет современную культуру – от Софи Лорен до Клаудио Аббада, чистый, светлый, с крестьянской привычкой к труду гениальный восьмидесятивосьмилетний ребенок мира сидит в простенькой сельской столовой, пьет крестьянское вино, ест крестьянскую пищу, беседует со своими товарищами по земле, их детьми, которых позвали родители, – и счастлив.
И уместен везде, где пульсирует живая кровь, потому что он и есть сердце, которое гонит ее по жилам его народа.
– Спасибо тебе, Тонино, – говорит со стаканом в руке вышедшая из кухни и так и не снявшая фартука Антонелла.
– Спасибо тебе, – говорим мы, его друзья, зрители, слушатели, читатели, случайные прохожие его географии.
– Подождите, – он поднимает руку, делает жест «не надо» и начинает читать недавно написанную поэму «Трава Мадонны» – о памяти и забвении.
Я тихо выскальзываю из дома.
Виноградники, оливы, ржавый механизм на колесах, луна…
Тонино говорил, что повез меня в «глубинку», чтобы я понял, что Москва и Россия – не одно и то же и что Рим и Италия – не одно и то же: «Разницы между нами не вижу».
Она есть, Тонино.
У вас везде не оскорбительная жизнь.
P.S. А васильков нет. Нет васильков.
Было ощущение, что мы едем к живому Тонино. Между тем он умер. 21 марта, на пятый день после девяносто второго дня рождения и пережив на сутки день рождения Лоры, – так он сделал своей русской жене последний подарок.
Гроб стоял в центре главного зала мэрии, украшенного флагами всех городов провинции, и наполовину был накрыт стеклянной крышкой, вмонтированной в оправу из бородавчатого тополя с бесшумным кондиционером в головах. Из окон открывался вид на главную площадь Сантарканджело, родного города Тонино. По брусчатке ходили люди и голуби, светило солнце, фонтан не работал, над «Кафе Чентрале», где двое пожилых итальянцев в шляпах и один велосипедист пили кофе, на балконе в старой квартире Гуэрры, где он только что «перешел в другую комнату», буйствовали герани.
Тонино был необыкновенно красив: дух заполнил привычные до того формы плоти. Все земное отошло, и отпечаток высокой миссии и полного спокойствия лежал на его лице. Что-то величественное проявилось в этом замечательно обаятельном, доброжелательном и доступном человеке. Он поднялся над любимой Романьей, над Италией, над миром, над своей и нашими жизнями, но глаза Тонино на всякий случай держал чуть приоткрытыми: «Ну, посмотрим, хватит ли у вас вкуса отнестись к моей выходке, как отнесся бы я?» Своей красивой и радостной для него и окружающих жизнью он написал свой последний сценарий – хороших похорон.
Два стройных карабинера в черных с красным камзолах, в черных шапках с красными султанами были скорбны и строги. А за их спиной на мольберте стояла огромная фотография хохочущего Тонино. Дверь в мэрию не закрывалась. Люди заходили, общались с Тонино и выходили.
Мой старый знакомец и друг Тонино – седой красавец Карло договорился с капитаном карабинеров, и тот разрешил, по дружеской коррупции, оставить машину на площади.
– Лора дома, – сказал он. И мы – Паола Волкова, фотограф Антон Ланге и его жена Наташа – отправились навестить вдову в ту самую квартиру над кафе, где балкон с геранью.
Я долго звонил, пока не послышался звук Лориных шагов за дверью.